Пока драконы спят

По гарду бежала свора.

Подхватив детишек, бабы прятались за изгородями, размалеванными оберегами от злых мороков. Мужчины крепче сжимали серпы и осиновые колья — первое, что под руку попало, — и готовы были сполна расплатиться за жизнь и здоровье родичей. Но даже самые свирепые воины боялись до дрожи в коленях. Такого не припомнят и древние старцы. Где это видано, чтобы псы — полсотни, не меньше — топтали деревянный настил между избами, словно они здесь хозяева? А во главе своры — черноволки-людоеды!

Закованные в костяные панцири, черноволки бежали бок о бок с одомашненным зверьем. У каждого людоеда по три пары лап, перевитых веревками вен. В такт шагам дергались длинные чешуйчатые хвосты с ядовитыми шипами на концах. Стрекотали перепонки недоразвитых драконьих крыльев на мускулистых лопатках. А морды у этих тварей похожи на свиные рыла, только уродливей и в зеленой пене.

Всем известно, что черноволки охотятся ночью, а днем спят в глубоких норах Чужого Леса. Редкому охотнику повезло увидеть черного людоеда и остаться в живых. А чтобы столько тварей сразу, в гарде, да при свете дня?..

Но самое чудно́е — собаки волчин не трогали, а черноволки не калечили псов. Вместе бежали. Тишина — и цок-цок-цок когтями по настилу.

По лицам воинов стекали струйки пота. Бабы зажимали рты детишкам, чтобы плач не подозвал зверье.

А вот и напрасно.

Своре не было дела до людского страха. Свору вел щенок-мастиф, такой крохотный и слабый, что едва переставлял лапы. Если щенка заносило к воротам Ингвара Родимца, то и свора двигала вслед, задирая лапы и брызгая на дубовые столбы мутной дрянью. Вывалив из пасти язык, щенок останавливался — и грозный черноволк, и облезлая шавка терпеливо ждали, когда собачонка отдышится и укажет путь.

Щенок вел свору на площадь, к виселице. К распухшему на жаре трупу молодой женщины, подвешенному за ноги и засиженному мухами.

Под кособокими, наспех сколоченными досками щенок упал, задрал лапы к небу и жалобно заскулил. Зверье подхватило.

Громче.

Громче.

Еще громче!

Опустились колья. Пальцы разжались, уронив заточенные лезвия. Рыдали дети, женщины успокаивали своих «зайчиков» и «лисичек». Чужая скорбь передалась людям. Свора оплакивала погибшего товарища, справляла тризну по родственнице. Труп. Боль. Громче!

И вдруг чья-то рука подхватила щенка. Рука, покрытая татуировками и белесыми отметинами стали.

Кто посмел?! Рыкнув, псы кинулись на высокую старуху, распустившую седые косы до пят. Клыки впивались в сухую грудь, щупали горло, но были бессильны причинить старухе хоть какой-то вред. Ее защищала ворожба. Под напором зверья старуха упала, но щенка из рук не выпустила. Она баюкала его и шептала:

— Ну что ты, маленькая? Что ты?

Щенок отрывисто тявкнул. Черноволки отступили, собаки поджали куцые хвосты. И те и другие внимательно следили за старухой. Не приведи Проткнутый ей сделать щенку больно!

Кряхтя, седокосая поднялась. Зверек в ее руках вздрагивал и сопел.

— Ну что ты? Отпусти их, нельзя им здесь. Пусть уходят. Пусть!.. — прошептала она.

Щенок протяжно взвыл. А когда он замолчал, псы кинулись по своим дворам — вымаливать у хозяев прощение и кости. Черноволки выстроились друг за другом, хвостами цепляясь за рыла сородичей. Уши прикрывали глаза от солнца. Лишь поводырю, первому в колонне, суждено было ослепнуть, направляя стаю к Чужому Лесу.

— Эх, Гель… — Урд, так звали старуху, баюкала светловолосую девочку, совсем кроху. Во сне малышка всхлипывала. — Мамку жалко, я знаю. Отомстить хотела? Но они ж не виноваты, Гель. Они ничем помочь не могли. Судьба у них такая: терпеть.

Был щенок на руках, а теперь девчонка.

Так кого же баюкала Урд, ребенка или зверя?..

Обедать в доме, завтракать — Эрик обожал эти посиделки.

Именно в доме, под надежной двускатной крышей. Снаружи черноволком рыщет поземка — кого укусить-заморозить?! — а за толстыми стенами пахнет печкой и соломой тюфяков. В детстве Эрик жалел, что зима так быстро проходит, ведь летом семья трапезничала в поле, не дома.

Первым сел отец: поклонился копьям Проткнутого, кивком подозвал мать, шлепнул ниже спины и велел кормить «этих желторотиков».