Похождения поручика Ржевского

Литератор-графоман, избравший себе «нэйм» Максим Городецкий, горестно застыл над клавиатурой ноутбука. Напряженное перебирание сюжетов в течение двух часов привело его к осознанию, что он «исписался». Все, буквально все, что приходило ему в голову, он уже использовал в своих предыдущих романах. Ему и так было тяжело выдумывать что-то новое в условиях тотального сочинительства в России 21 века (что творится в этом плане в мире, его не заботило), но он все же застолбил свою нишу: приключения современного российского полуинтеллектуала в Европе 17–19 веков. Но вот 10 романов позади, а сюжет одиннадцатого не вытанцовывается! Да что там: даже эпоху он выбрать в этот раз не может! Окунаться в грязное (по единодушному заверенью всех авторов) и чересчур сословное Средневековье ему претило, а век двадцатый просто отталкивал: чего он не видел в этом веке? Сам в нем пожил — увольте! Уняв раздражение, он снова поник головой. Так что, завязывать со своим сочинительством что ли? И чем ему тогда занять себя: пенсионера, лишенного работы? Чужие книжки читать? Большая их часть ему категорически не нравилась, а те, что увлекали, требовали обычно денежек для продолжения чтения. Смотреть российские сериалы тоже не «айс» (хоть и бывают единичные попадания в «десятку» или «девятку»), а от европейских и американских он просто шарахался, удивляясь: как они смогли так изгадить свое замечательное кино-производство? Вдруг его мысли вильнули в 19 век, и он слегка умилился: побыть бы сочинителем в том времени! Сюжетов неразработанных полно, авторы подлинные наперечет, а приключенческой литературы вообще почти нет!

Один Загоскин с «Юрием Милославским» и непопулярным «Рославлевым» да Алексей Толстой с «Князем Серебряным». Впрочем, был еще наш брат-графоман Фаддей Булгарин, который под 20 романов написал на все случаи жизни… Чуть хохотнув, «Максим» встал с кресла и прошел на кухню, где наскоро сварил себе пельмени, запил их чаем и прилег послеобеденным обыкновеньем на диван — соснуть полчасика. Проснувшись, он оторопел: вместо пластиковых штор-жалюзи на просторных окнах его глаза наткнулись на совсем иные шторы: глухие, из зеленого плюша. И все вокруг него было иное: крашеный деревянный пол вместо линолеумного, фанерный высокий шкаф грубой работы, круглый стол, застеленный скатертью, два «венских» стула… И никакого ноутбука поблизости, никаких розеток в стенах. Зато с потолка свисает абажур, а под ним — масляная лампа!

— Блядь! — вырвалось у подскочившего сочинителя. — Сучий потрох! Верни все обратно, гад! Но тут он увидел свои руки и замер: то были руки молодого человека!

— Погоди! — закричал он. После чего кинулся к шкафу, открыл его и уставился в ожидаемое зеркало, все более и более млея: из зеркала на него изумленно смотрел мужчина лет двадцати пяти!

— Да это же я, — заулыбался попаданец. — Собственной персоной! Вот только в похожей обстановке я жил в начале 60-х годов, но никак не в конце 70-х. И было мне тогда меньше 10 лет… Неожиданно в дверь комнаты постучали.

— Айн момент! — звучно сказал «Максим» и стремглав надел свой халат, оказавшийся в том же шкафу.

— Войдите, — позвал он. И в комнату заглянула круглолицая, средних лет женщина, одетая в глухое и длинное платье с белым фартуком поверху и таким же чепчиком на длинных волосах.

— Я шла по колидору мимо, — простовато заговорила она, — да услышала ваш крик и испугалась. Может вам что-то надо, сударь?

— Так-то ничего, — сказал попаданец. — Но у меня нет часов. Подскажите, сколько сейчас времени?

— Уж обед скоро. Вы со всеми пообедаете или вам в номер поднос принести? «Да я уже поел», — хотел сказать «Максим», но почувствовал изрядный аппетит.

— Можно и со всеми, — молвил он, тут же об этом пожалел, но переменить желание не решился.

— Тогда лучше пойти сей час. Пока обед подадут, вы успеете газету почитать.

— «Вот умница! — обрадовался попаданец. — Из газеты и узнаю: где я, когда я… Но в чем я пойду в столовую?»