Поезд Ноя

Егор пил, и лицо наливалось знакомой тяжестью. Точно невидимым шприцем под кожу порцию за порцией вгоняли отвратительно теплый парафин. Нос и щеки мертвели, отучались чувствовать. Глаза и губы — напротив начинали жить своей независимой жизнью. Если вовремя им не давали команды «оправиться» и «подравняться», они разбредались в стороны, все равно как толпа новобранцев, не в лад бормоча, не в ногу перетаптываясь — словом, переставали быть единым целым — то бишь лицом. Глаза отчаянно косили, норовя закатиться под веки, щеки обвисали бульдожьими брылями, верхняя губа приподымалась, показывая зубы, лоб собирался в неумную гармошку. Бардак, если разобраться, тем не менее он твердо знал, стоит осерчать и рявкнуть на все это хозяйство, как из бесформенного, подергивающегося теста вновь слепится нечто благообразное, дипломатически улыбчивое, где-то даже интеллигентное. Если не для себя самого, то уж во всяком случае для окружающих. Старая кокетка, доказывающая всем и каждому, что она не такая уж старая.

Два ссохшихся лимона из вагонной оранжереи напоминали два старческих кулачка, зеленый огурец уснувшей гусеницей покоился в центре стола. Пальцы вполне самостоятельно стиснули вилку, сделали боевой выпад. Увернувшись, гусеница откатилась к самому краю. Егор отложил вилку и породил вулканический выдох. И черт с ним — с огурцом! Не очень-то и хотелось… Взяв лимон, он задумчиво покатал его на ладони. Древние греки называли лимон мидийским яблоком, почитали за символ веселья и брачных церемоний. А что в нем веселого? Где и в каком месте? Снаружи — пупырчатое, внутри — кислое. Разве что блестит, как солнце, так опять же — лишнее напоминание об ушедшем. Ибо солнца уже нет. Умерло. Вместо солнца теперь кварцевые лампы — обжигающе яркие, гудящие, неживые…

Надрезав одну из скрытых под жабьей кожурой артерий, он выдавил в бокал струйку желтой крови. Теперь получится вполне приличный коктейль. А главная изюминка в том, что коли он способен готовить коктейли, значит не превратился еще в алкоголика. Да-с, сударики мои! Пока еще и еще пока!..

Рука грациозно подняла бокал, пронеся уверенной траекторией, ювелирно пришвартовала к причалу распятых в готовности губ. Сделав глоток, Егор улыбнулся. Глотку и собственным уверенным движениям. Хотя по большому счету гордиться тут было нечем. Любой самый вычурный профессионализм представляет собой набор отработанных рефлексов. Четких и тем не менее банальных. Ни ум, ни талант здесь совершенно ни при чем. И та же бедолажка история, латанная-перелатанная, злящаяся на весь белый свет за то, что ей приходится видеть и слышать, знавала массу бездарных профессионалов: генералов, побежденных дилетантами, президентов и королей, сброшенных с трона вчерашними сержантами, портными и дровосеками…

Огибая ресторанные столики, словно судно разбросанные тут и там коралловые островки, к нему подплыла женщина. Черное, туго облегающее фигуру платьице, кремовые, полные, балансирующие на высоких каблучках ноги. И тотчас заработали спрятанные у позвоночника блоки, обиженно заскрипели суставы, — медленно и степенно Егор поднял голову. Все верно, ля фам этернель с миндалевидными глазами.

Миндалевидными?… Любопытно. Отчего женские глаза так любят сравнивать с миндалем? Просто красивое словечко? Возможно. Мин-даль… Даль-мин. Что-то по-китайски мягкое, по-небесному звонкое. Как шелк и бубен. Орех с таким чудным названием просто не имел права оказаться невкусным.