По ком звонил колокол

Тишину утра разорвал колокольный звон. Этот один долгий, громкий и протяжный удар разбудил, казалось, все живое вокруг. Бродячие коты навострили уши, птицы замолчали, даже мухи – и те, казалось, перестали жужжать. А звук все катился и катился – над озером, над домами, полями и дальше, дальше, дальше… Это было начало.

Царю небесный!

Спаси меня от куртки тесной,

Как от огня.

От маршировки меня избавь,

В парадировки меня не ставь.

Пускай в манеже Алёхин глас

Как можно реже тревожит нас.

Еще моленье прошу принять –

в то воскресенье дай разрешенье

Мне опоздать.

Я, царь всевышний, хорош уж тем,

Что просьбой лишней не надоем.

Ресторан «Ковчег» славился не только своей изумительной авторской кухней, но и удивительно высокими ценами, а также публикой, которая регулярно появлялась в нем, отмечая в нем свои юбилеи, дни рождения и еще бог знает какие даты.

Получить работу в этом ресторане желали многие, но не многие там задерживались. Местные царьки и божки вели себя настолько мерзко, что порой дух захватывало. Например, одному из них ничего не стоило как-то вызвать к себе в зал шеф-повара и прилюдно отхлестать его по лицу стейком, который был, по его мнению, недостаточно прожарен, а после этого отказаться платить за обед. Самому шеф-повару и управляющему оставалось лишь униженно кланяться.

Вот и сейчас некий упитанный краснощекий господин щелкнул пальцами, подзывая к себе официанта.

– Чего изволите? – голос официанта был настолько елейный, что на нем можно было поскользнуться.

– Кофе как обычно и сигару.

– Но у нас не курят.

– Ты не слышал, что я сказал, холоп? Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать?

Официант потупился – он уже успел пожалеть о словах, которые случайно сорвались с его языка.

– Отвечай, когда тебя спрашивают! – начинал закипать господин.

– Кофе как обычно и сигару, – не поднимая глаз, ответил паренек и стремглав кинулся в сторону кухни.

– То-то же, – самодовольно крякнул толстый господин и достал из кармана телефон.

– Алло, Светик, ты где?

В трубке что-то недовольно пищало.

– Я понял, разберемся. Слушай, не жди меня, я уже пообедал. Да, икорка была что надо. Как и всегда. Ну все, пока.

Мужчина вернул телефон на место и принялся барабанить пальцами по столу:

– И где черти носят этого уродца!

Чтобы хоть как-то скоротать время, он начал разглядывать посетителей ресторана. За столиками вокруг него сидели такие же толстые мужчины, а кое-где – не уступающие им в полноте женщины. Все они с аппетитом закусывали, жевали и прихлебывали. На столах стояла черная зерновая икра, реже – паюсная, еще реже – красная. На таких едоков толстый господин смотрел с презрением, а в душе жалел. Челюсти ходили ходуном, зубы кусали, рвали и перемалывали, губы, щеки и подбородки лоснились от жира. Казалось, всю эту симфонию обжорства невозможно ни заглушить, ни прервать.

Толстый господин снова посмотрел в сторону кухни, потом на часы. В уме он уже прокручивал свой монолог с официантом и предвкушал, как жестоко и изощренно он унизит его перед всем залом. Но чаяниям его исполниться не пришлось, потому что толстый господин лопнул. Да-да, просто взял и лопнул с тихим влажным чмоканием – как лопались за двадцать минут до этого на его зубах черные икринки. Примеру толстого господина последовали и все остальные едоки. Меньше, чем через минуту, в зале не осталось ни одной живой души – за исключением оторопевших официантов. Только белели дорогие скатерти, испачканные остатками пищи и людей.

Помилуй, Господи, того, кто не пропел тебе хвалу

Помилуй, Господи, того, кто выпил чай и съел халву

Помилуй, Господи, того, кто изменил своей жене

Помилуй, Господи, того, кто пишет слово на стене

Помилуй, Господи, того, кто дремлет на своем посту

Помилуй, Господи, того, кто расплескал здесь кислоту

Помилуй, Господи, того, кто дал моей траве огня

Помилуй, Господи, меня, помилуй, Господи, меня.

– Маша, началось! – только и смог выдохнуть Степан Лаврентьевич.

Маша, жена его, прошедшая с ним огонь, воду, медные трубы, распад СССР и раздел бизнеса между братками, а теперь помогающая ему вести этот самый бизнес, выдавила из себя:

– Не может быть….