Пленница Белого Змея

Господин Шульц изволил проиграться в пух и прах.

Карты были его страстью с ранних лет — тяжелой, болезненной страстью, которая не поддавалась никакому контролю, да Шульц и не слишком-то хотел держать ее в узде. Настоящее удовольствие от жизни он получал только за зеленым столом, когда азарт вскипает в крови пузырьками южного шипучего, а Госпожа Удача обнимает за шею гладкими белыми руками и шепчет: еще, еще, Герхард! Не вздумай сдаваться!

Вчера он проиграл почти все. Деньги на банковских счетах, драгоценности жены, конюшня с породистыми лошадьми — Шульц вышел из игрального зала, покачиваясь, словно его хватил апоплексический удар. Постояв на свежем воздухе, он опомнился. Ведь был еще и дом! Еще можно было отыграться!

Гости приехали к нему ранним вечером. Из окна своей спальни Брюн видела, как к парадному подъезду подкатил роскошный экипаж, и из него вышли двое. Едва завидев их, матушка и сестры запричитали, как по покойнику, вокруг них тотчас же захлопотали служанки с водой и нюхательной солью. Брюн смотрела, как гости поднимаются по ступеням, как за одним из них тянется длинный черный плащ, похожий на змеиный хвост, и пальцы впивались в подоконник так, что становилось больно.

— Батюшка проиграется, — негромко сказала Брюн. — Это несомненно.

Матушка, лежавшая на кушетке, издала тяжелый стон умирающего животного.

— Конечно, он проиграется! И мы пойдем по миру! У нас ничего не осталось, девочки, ничего! Будь проклят этот картежник!

Служанка кинулась к ней со стаканом воды. Подобные сцены были в семье Шульца в порядке вещей. Он то проигрывался в пух и прах, то удача поворачивалась к нему лицом, и Шульц возвращался домой в несколько раз богаче, чем раньше. Но сейчас Брюн была уверена, что это конец. Она села на стул возле окна и стала ждать.

В дверь постучали спустя два с половиной часа, когда матушка и сестры устали рыдать и потихоньку завели более спокойный разговор о своей будущей судьбе. Матушка планировала ехать в приживалки к бабке, герцогине Мадельхейм — Брюн видела бабку только один раз, в детстве, и испытывала почти животный ужас при мысли о том, что с этой седой, прямой и тощей, словно палка, женщиной придется жить под одной крышей. Но эта жизнь все-таки была лучше, чем пансион для благородных девиц, где помянутых девиц держали на хлебе и воде для изящества стана и блеска глаз.

— Господин Шульц желает видеть госпожу Брюнхилд, — по лицу дворецкого ничего нельзя было угадать: он держал в руке лампу и смотрел совершенно равнодушно. Зато матушка тотчас же оживилась: схватив Брюн за руку, она подняла ее со стула и практически вытолкнула в коридор, бормоча:

— Господь всемилостивый, пусть на этом все и закончится!

Брюн поняла, в чем дело, и тогда ей стало страшно по-настоящему. Если бы дворецкий вовремя не подхватил ее под локоть, она упала бы — ноги заплетались.

Если вести речь о детях, то на востоке Хаомы имеют значение только мальчики. Старший брат Брюн, блистательный офицер, делавший карьеру в столице, был гордостью семьи, в то время как девушки оставались разменной монетой. Брюн отказывалась думать об этом, но понимала…

— Он поставил меня на кон? — спросила она, поразившись тому, насколько слабым оказался ее голос. Дворецкий устало кивнул.

— Да, госпожа Брюн. Дом уже проигран.

Этого следовало ожидать — но Брюн все равно не ожидала. Она была живым человеком, а не вещью, отец любил ее, он не мог так поступить! Человек, который играл с маленькой Брюн возле пруда и однажды поймал для нее большую стрекозу, никогда не сделал бы ставкой собственную дочь.

Когда двери малого зала открылись, то Брюн поняла: все-таки поставил. Похоже, она просто не знала своего отца.

Отец выглядел так, словно его у него вот-вот случится сердечный приступ: красное лицо, взлохмаченные волосы, оттянутые книзу углы рта — он будто надел маску сумасшедшего, и эта маска намертво приросла к нему. Брюн остановилась, не доходя до стола, и еле слышно промолвила:

— Вы звали меня, батюшка…

— Как там в народе говорят? — отец покосился в сторону одного из гостей, того самого, который носил черный плащ, и сказал с каким-то невыразимо похабным цинизмом: — Девок много, девок много, девок некуда девать?

«Скоро лошади подохнут, будем девок запрягать», — механически закончила Брюн. Мысль была чужой. Все казалось страшным и неправильным: тени, скользящие по стенам, груда ассигнаций, золотых монет и документов на столе, да и сами люди за столом.

— Как оформим приобретение в случае проигрыша? — поинтересовался гость. В другое время он обязательно заинтересовал бы Брюн: умное, интеллигентное лицо, внимательные глаза за стеклами очков, ухоженные аккуратные руки, тасующие колоду — гость был вполне привлекательным мужчиной, но сейчас Брюн смотрела на него и почему-то видела огромного змея, готового жалить.

— Я еще не проиграл! — взвился отец. Второй гость, тощий, с осунувшимся небритым лицом, примирительно произнес: