Пятнадцать часов

«Сколько это длилось?», подумал он. «Сколько часов?»

Одинокий и испуганный, неспособный уже встать или хотя бы пошевелить ногами, он лежал на спине в мерзлой грязи ничейной земли. Лежал абсолютно беспомощный, его тело окутывала тьма, глаза вглядывались в ночное небо над головой, словно пытаясь увидеть какие-то знамения своего будущего среди холодных далеких звезд. Сегодня звезды скрывали свои ответы. Сегодня холодные, зловещие небеса не давали утешения.

«Сколько это длилось?», подумал он. «Сколько часов?»

Не найдя ответа на свой вопрос, он повернул голову, чтобы осмотреть местность вокруг – надеясь увидеть наконец хоть какой-то признак спасения, но там не было ничего: ни движения во тьме, ни причины для надежды. Вокруг в тишине простирались унылые пространства ничейной земли. В пейзаже, лишенном черт ночной тьмой, покрытом угрожающе-черными тенями, не было ничего, что подтверждало бы его надежды или хотя бы помогло бы ему определить свое местонахождение. Он был потерян и одинок, покинут в мире тьмы, без надежды на помощь или спасение. На секунду ему показалось, что он может быть последним человеком, оставшимся в живых во всей галактике. Эта мысль внушила ему страх, и он быстро выбросил ее из своего разума.

«Сколько?», подумал он снова. «Сколько часов?»

Он не почувствовал ничего, когда в него попала пуля. Никакой боли, просто странное и неожиданное оцепенение в ногах, когда он упал на землю. Сначала, не понимая, что произошло, он подумал, что просто споткнулся. Проклиная себя за неуклюжесть, он попытался подняться и обнаружил, что ноги странно отказываются ему повиноваться. И только тогда, когда он почувствовал теплую кровь, стекающую по его животу, он понял свою ошибку.

В последующие часы, не имея возможности увидеть в темноте степень своих ран, он исследовал раны с помощью пальцев, чтобы обнаружить то, что не могли увидеть глаза. Он был ранен в основание позвоночника, пуля оставила отверстие размером с кулак в животе, когда вышла из тела. Он обработал раны, насколько позволяли его познания в медицине – поместил в них марлю, чтобы остановить кровотечение, и наложил повязки. Хотя в его аптечке были пузырьки с морфием, и он знал «Молитву об избавлении от мук», в них не было нужды. Его раны не причиняли боли – даже когда его пальцы ощупывали рваное отверстие в животе, он не чувствовал физической боли. Не нужно было обладать великими медицинскими познаниями, чтобы понять, что это плохой знак.

«Сколько это длилось?», снова пришел в голову непрошеный вопрос. «Сколько часов?»

Хотя были другие неприятные ощущения. Холодный ночной воздух, обжигающий открытую кожу его лица и шеи, и страшная, изматывающая разум усталость, делавшая его мысли смутными и медлительными: страх, одиночество, потерянность. Хуже всего была тишина. Сначала, когда он упал раненый, ночь грохотала всей какофонией боя: высокий вой лазганов, треск пулеметов, рев взрывов, вопли и крики раненых и умирающих. Шум боя постепенно затихал, становясь все более отдаленным, пока окончательно не уступил место тишине. Он никогда не думал, что человек может находить утешение в таких звуках. Каким бы пугающим ни был шум боя, последовавшая за ним тишина была еще хуже. Смешиваясь с его одиночеством, она оставила его наедине со всеми его страхами. Здесь, в темноте, страх стал постоянным его спутником, терзая его сердце без пощады и без передышки.

«Сколько?» никак не оставлял его вопрос, «Сколько часов?»

Иногда его охватывало желание кричать. Кричать о помощи, умолять о милосердии, вопить, плакать, молиться – все, что угодно, лишь бы нарушить страшную тишину. И каждый раз он изо всех сил боролся с этим желанием, кусая губы, чтобы остановить рвущиеся слова. Он знал, что даже малейший звук может еще быстрее навлечь на него смерть. Хотя его могли услышать товарищи – но мог услышать и враг. Где-то там, за другим краем ничейной земли ждали бессчетные миллионы врагов. Ждали, пылая жаждой сражаться, калечить, убивать. Не важно, насколько ужасно было в одиночестве, раненым и беспомощным оказаться на ничейной земле, мысль о том, что его может найти враг, была еще страшнее. И казалось, уже целые часы он терпел тишину. Зная, что как бы он ни надеялся на спасение, он не может ничего сделать, чтобы ускорить его.

«Сколько?», настойчиво билась в голове мысль, «Сколько часов?»