Петр Великий. Убийство императора

— А вы знаете, что Петра I, возможно, убили? — сказал мне однажды знакомый историк. Скажи это другой человек, менее знающий, менее серьезный, наконец, менее прагматичный, можно было бы отнести заявление к разряду популярных ныне (да и всегда) исторических баек. Однако компетентность собеседника и его совершенно твердое убеждение, что в истории любые домыслы недопустимы, сделали фразу ошеломляющей и просто интригующей. Как! Еще одно убийство знаменитой исторической личности? И какой!

— А, собственно, откуда такое предположение? — задаю вполне понятный вопрос. — Есть какие-либо документы?

— Если бы их не было, то не могло быть и предположения. Документ только один, однако действительно очень и очень необъяснимый. Необъяснимый, если не принять вот эту самую версию: убийство!

Все еще не верю. Сознание так устроено: когда привыкаешь к какой-то определенной версии, к какому-то определенному осмыслению событий, новое, неожиданное предположение или гипотеза ставят в тупик. В истории немало всевозможных жутких событий, а уж убийства государственных деятелей — чуть ли не традиция. И все же — Петр I.

— А все-таки, что за документ?

Историк усмехается и тут же выдает еще более странную фразу.

— Документ вообще-то официальный. Письмо из дипломатической почты. В его подлинности нет никаких сомнений. Но если ему есть какие-то объяснения, кроме заговора и физического устранения русского царя, о которых автор знал заранее, то разве что он — спирит, медиум или что-то в этом роде.

В спиритов и медиумов можно верить, можно не верить. Но вот в то, что спириты и медиумы имеют отношение к дипломатической почте, хоть XVIII века, хоть XXI-го, не верится совершенно.

Так что же это за документ, и почему его существование ставит под сомнение общепринятую, всем хорошо известную версию?

О смерти государя императора Петра Алексеевича документально известно следующее. 29 октября 1724 года вблизи Лахты, во время сильного шторма села на мель шлюпка с матросами. Находившийся в это время в Лахте Петр I вместе с моряками участвовал в спасении терпящих бедствие и довольно долгое время провел в ледяной воде. Возникла сильная простуда, и император слег. Правда, опасений его состояние тогда не вызывало: подобные простуды бывали у государя и прежде — он никогда не боялся ветра, сквозняков, а на судостроительные верфи ходил в парусиновой матросской куртке, даже в зимнюю стужу.

Действительно, через некоторое время наступило улучшение. Пренебрегая советами медиков, царь вновь занялся государственными делами, не избегая также обычных для его двора пиров и веселья. В начале 1725 года он вновь заболел, но, несмотря на жар и слабость, до 19 января продолжал заниматься делами. Потом слег, провел десять дней в жестокой горячке и умер 28 января 1725 года. Умер, не сделав распоряжения о наследнике, из чего следует вывод: все эти десять дней умирающий практически не был в ясном сознании.

Именно в этот день, 28 января 1725 года, посланник короля Франции Людовика XV в Швеции шевалье де Кампредон пишет своему государю письмо. И в этом письме подробнейшим образом описывает, как должна сложиться ситуация с дипломатическими отношениями между Россией и западными державами после смерти Петра I (не в случае смерти, а именно после смерти!), и как должны вести себя западные державы с Россией, дабы не допустить продолжения ее возвышения, наступившего после триумфальной победы в Северной войне и заключения Ништадтского мирного договора.

Что же, выходит в день смерти императора Кампредон уже знал о ней? Это при отсутствии телефона, телеграфной связи, не говоря о радио и телевидении?

Телепатия? Может, и в самом деле ушлый французский дипломат был еще и спиритом? Сказать бы — верится с трудом, но если честно, вообще не верится!

Можно, конечно, допустить, что, узнав о тяжелой болезни Петра Алексеевича, а продолжалась она, как было уже сказано, десять дней, опытный дипломат твердо уверился в неизбежности кончины русского царя и решил опередить своих коллег, сразу проявив прыть. Но возникают другие соображения. Во-первых, Петр неоднократно болел и прежде, и случалось, болел тяжело. Во-вторых, государю было пятьдесят три года, возраст не молодой, но еще вовсе не старческий, и, несмотря на целый букет заболеваний, он был еще достаточно крепок. Так что с уверенностью писать о его неизбежной смерти было со стороны шевалье де Кампредона довольно самонадеянно.

Если только он не ЗНАЛ ЗАРАНЕЕ, что Петр обречен.

И вот тут уже не приходится говорить об интуиции. Дипломат должен ею обладать, но не имеет права полностью на нее полагаться.