Первый. Второй том

– Истоки искусства, ради которого вы сюда притащились, – без запала вещал Алцест, – лежат на трёх основах. Первый вдохновитель Питер Брейгель Старший, с его многосюжетными многолюдными полотнами, изображающими курьёзные своей буквальностью ситуации голландского устного творчества. Второй вдохновитель – Ренессанс, обратившийся к красоте человеческой натуры. Наконец, третьим, немаловажным фактором зарождения, послужили дела инквизиции и притязания католической церкви. Первые два были переняты и усвоены буквально, но последнее было извращено и подвергнуто саркастическому осмеянию, подрывая всё, что могло считаться церковью заповедным. Отрицание явилось логической реакцией на сожжение некоторых магов на кострах инквизиции и было закономерным для свойственной магам психологии…

Алцест странно поворочал языком в открытом рту, как будто он показался ему чужеродным. Похоже, маг был недоволен своим выступлением.

Студенты, пришедшие на экскурсию в музей, не издавали ни звука. Мужчина брезгливо посмотрел на них и хмуро продолжил:

– Инквизиция уничтожила больше мирян, чем магов. Это даже вам должно быть известно. Некоторые из казнённых магов совершили некоторое подобие самоубийства чужими руками. В целом деятельность католической церкви привела наше общество к переходу на максимальную доступную секретность, а потом как многое человеческое сошла на нет. Миряне с тех пор стали чуть менее зашоренными, но в нашем обществе развилось понимание, что секретность навсегда наше благословение.

– Может, – девушка с отросшими корнями волос впервые на моей памяти дерзнула открыть рот, и Алцест похмельно поморщился, – однажды они настолько эволюционируют, что мы сможем жить открыто?

– Может, к тому времени мы эволюционируем настолько, что будем летать меж звёздами? – голос даже не звучал, как обвинение в идиотстве. Неужели Алцест стал чуть терпимее к последнему курсу? – Итак, историческая коллизия, не нашедшая физического воплощения, не могла не найти выход в сфере искусства. И сегодня мы исследуем самую выразительную и бессловесную форму – средневековую магическую живопись.

Экскурсовод мялся поодаль без дела. На входе требовалось подтвердить возраст. Студенты нетерпеливо прошагали в первый зал, боясь спугнуть удачу.

Алцест осклабился в похабной улыбке, наблюдая как киснут его студенты. Магическое искусство предполагало континуальное расходование энергии. Да, это был тот самый музей, куда не пускали несовершеннолетних. Это был тот самый музей, который плакал по резной спинке кровати Мага. В первом зале располагались картины, больше напоминающие Брейгеля.

– С этого начиналось, – злорадно указал Алцест на сглаженные в пегий и палевый краски большого полотна. Люди, которых можно было принять за инквизиторов, распускали руки с ведьмами. Некоторые из ведьм были вооружены. В беспорядке одежды проглядывало буквальное холодное оружие. Некоторые, подвешенные к дыбам, только плакали. – Фигуры шевелятся, но не каждый заметит.

Старшекурсники прильнули ближе, собираясь впечатлить воспитателя наблюдательностью.

– Это самые первые одушевлённые полотна. Художники сначала прибегали к слову «одушевление», потом перешли на более плотское и отражающее суть «овеществление», поскольку души тут никакой, естественно, нет.

Проклятый ничего не говоря развернулся и пошёл, студенты не заставили себя ждать. Второй зал был оживлённее. Кроме группы Алцеста других посетителей как ветром сдуло. Ни единой душе прежде не приходило в голову водить сюда образовательные экскурсии, этот музей не нуждался в рекламе и дотациях. Этот музей не тосковал по посетителям.

– По задумке музейщиков в этом месте, которое невозможно миновать, находятся полотна с нарушенной структурой. Здесь двигаются, но без гармонии и грации. По задумке музейщиков – не выкидывать же.

Группа зависла у северной стены, ловя адреналин ещё и на том, что могла себе такое позволить при своём моральном вдохновителе, который неделя за неделей вгонял их в этические рамки, а потом взял и притащил, куда остальные не пускали.

– В ваших чугунных головах медленно ползут очень прозрачные мысли, – фыркнул Алцест. – Она ничего не чувствует. Мастер был неумел и овеществил только одну фигуру. Он делает тяжёлую утомительную работу, как маятник в часах. Год за годом.

Алцест стремительно покинул зал. Четвёртый курс хвостиком нагнал.

– Отсюда – даже если вам доводилось проникнуть сюда, едва ли знаете – начинаются именные залы. Отверженный арабской диаспоры, талантливый самоучка, чьё нестандартное мышление привело к подъёму ранее не получившего популярности направления. Он сохранил национальный вкус.