Пересвет

Пересвет, ныне скромный монах Троицкой обители, расправил широкие плечи. Мирская, телесная сила еще давила силу духовную, но отец Сергий никогда не порицал за это Пересвета.

Пересвет вышел из кельи, торопясь на заутреннею. В монастыре давно уже скрывается князь московский Дмитрий. Зело грузный и трусливый. Недавно послы Мамая, крепко взявшего бразды правления в свои руки после многих усобиц в Орде, требовали дани по Джанибековому окончанию.

Это было давно, еще не было у Москвы великокняжеского ярлыка, а Дмитрий был мальчиком. За него правил княжеством митрополит Алексий. Ради Руси взял он мирскую скверну, и сделал то, о чем мечтал дед Дмитрия, Иван Калита. Он принес Москве ярлык на великое княжение.

В то время раздор был великий в Орде. Бардибек убил отца своего Джанибека и всех братьев. Но скоро и он сам пал жертвой убийц. В Орде началась смута, и князья русские принялись не платить ханам, а покупать их. Ярлык, фирман на великое княжение, давал многое, ибо чтят русичи закон и верность слову. Великие князья всегда были, и не беда, что их недолго назначала Орда.

Алексий часто говорил о Мамае, темнике Джанибека, отделившимся от свары, но поддержал Мурата, его врага. Разбитый Мамай понял лишь одно — русское серебро! Самая тяжелая гиря на весах ордынской судьбы.

Посол Мамая прибыл к митрополиту. Неведомо сколь уменьшил дань владыка. Но ярлык на великое княжение остался у Москвы. А теперь укрепившийся Мамай грозиться пойти во всех силах, если не будет платить Русь полную дань.

— О мирском мыслишь Пересвет, — ладонь, от которой веяло силой и теплом, легла на плечо монаха. — Кончилась уже служба.

— Да отче, — поднялся во весь свой немалый рост Пересвет, но на Сергия, живого святого Руси смотрел, словно снизу вверх. — О митрополите Алексии, и Орде.

— Кровь воинская, — прощающе обронил Сергий, но в его словах не было укора, лишь грусть. — Я глаголил с князем. Он поведет воинов супротив Мамая. Алексий, мир его праху, видел этого зверя еще давно.

Пересвет шел рядом с Сергием, слушая каждое слово.

— Было еще мне видение. Не будет ныне бог помогать нам и слугам своим запретит. Ибо устал он от бессмысленной крови.

— Но мы же дети его? — поразился Пересвет.

— И там дети его пойдут, верующие в него. Подчиниться надо нам, но… Слишком много сделано, если не остановим Мамая, то Руси не будет. А поведет он с собой рать великую.

— Но что делать тогда? Мы утопим Мамая в своей крови, но придут другие. А если он победит, то будет, слаб настолько, что его любой бек татарский разгромит.

— Не разгромит, ибо за ним серебро наше будет. А если мы победим, то другие… Они слепы и не видят Русь. Да будем платить, но жить будем по новому, без их ярлыков. Если Дмитрий победит, то Москва столицей станет для народа. Московский князь татар побил! Единение истинное начнется.

— Я понимаю отче, — поклонился Пересвет. — Но что можем сделать мы?

— Я хочу, что бы ты поехал с князем. На сечу.

— Я не воин ныне, — глухо ответствовал Пересвет, стиснув зубы.

— Мы все воины Руси, — все тем же тихим голосом продолжил Сергий. — И каждый из нас сражается за Русь. Ступай брат мой и решай сам, а я помолюсь и надо забор поправить, а то покосился.

Пересвет, без оружия, в одеянии инока тихо ехал средь отборной дружины князя. От разговоров уклонялся, оставаясь в думах в монастыре, рядом с отцом Сергием. И думал о том, что будет, на поле. Воин проснувшийся в нем привычно сравнивал шансы, и лоб Пересвета все больше и больше бороздили морщины угрюмых дум.

— Пересвет, ты куда?

— На реке освежусь, — ответил воин-монах. — К вечеру вас догоню.

Река была тихой, словно озеро. Вечернее солнце ярко отражалось в прохладных водах. И напоминало зарево пожаров и кровь. Усобицы, богом проклятые усобицы, раздирающие Русь. От Мономаха, и доныне. И пока ими раздираема Русь, она слаба. И Мамай понимает это. Понимает он и то, что князь московский единый, кто может Русь объединить. Остальным ордынцам это лучше, кажется, проще дань собирать. Но Мамай зрит в корень, и видит силу Руси. И будущее Орды, ежели Русь единой станет, под одной рукой.

— Поздорову тебе, враг мой, которому я победы жажду.

Пересвет развернулся и посмотрел на крепкого старца в белых одеждах, чем-то неуловимо напоминающего Сергия.

— Я никому не враг. Все люди братия в этом мире.

— В твоем мире, под твоим богом, — грустно прервал его старец. — А мне враг ты. Сжигающий капища, и убивавший волхвов. Ибо я служитель Перуна.

— Язычник! — больше удивился, чем возмутился Пересвет. — Но почему ты победы мне желаешь?

— Ты за Русь идешь сражаться. Хоть твой бог и против этого.

— Бог един, — привычно отозвался Пересвет, сам не понимая зачем разговаривает с волхвом.

— Да един, — согласился волхв. — Но это Бог. А есть другие. Перун, Таран, ваш Иисус. Который отказался помогать вам.

— Он любит всех детей своих. Чем же твой безжалостный Перун лучше?