Перекресток миров. Синигами, книга третья

Хмурое небо печально смотрело на грешную землю, и словно вторя моим чувствам, роняло крупные слезы с небес и эти капли, падая, разбивались о серый бетон под моими ногами. А высоко вдали, среди грозных черных рваных туч мелькали могучие молнии, чей свет разрывал те сумерки, что царили в этих бетонных, чуждых мне джунглях.

Крыши многоэтажных домов тонули во тьме небес. Город лежал передо мной как на ладони, темный — мертвый — ни в одном из окон не было света, и когда молния прочертила небо пополам, я увидел, как искры летят от одной из многоэтажек. Крупные капли дождя падали на мое лицо, смешиваясь со слезами, что текли не прекращающимся потоком из глаз. И эта вода, стекая по моему телу, смешанная с солеными слезами злости и горя, смывала кровь с моего плеча, раненого острыми когтями врага. Дождь очищал от крови и грязи мою простую серую рубаху с красной вышивкой знаков клана Синигами на груди, но этот ливень был бессилен очистить мою душу. Невозможно смыть безвозвратно ту тьму, которая царила в моей душе. Я жаждал крови моего врага, но на мне была лишь моя кровь.

Вода с красноватыми оттенками стекала по темному дереву рукояти моего топора, чья металлическая часть была перекована, и была вновь погнута в прошедшей схватке с неравным противником, которому я не имел права проиграть. Но…все же проиграл. И теперь я здесь, посреди царства стекла и бетона, в одиночестве, вдали от семьи, друзей и любимых.

Острое лезвие моего верного топора не смогло помочь мне, оно было бессильно хотя бы ранить врага, и я и мой топор оказались не достаточно сильными для победы. Но это не вина моего верного топора, моего друга, прошедшего со мной не одну схватку. Это моя вина.

Руки слегка подрагивали, а глаза с ужасом смотрели на бетон под моими ногами. Слаб был я, и я могу стать сильнее прямо сейчас, и мог стать сильнее тогда во время не равного боя. Но это был не мой путь, по крайне мере так было во время схватки, но сейчас выбора больше у меня нет. Уже нет.

Вдали раздавались тревожные сирены приближающихся ко мне машин, а молния, сорвавшаяся с небес, ударила в бетон всего лишь в пяти метрах от меня. Словно указывая всем, где я нахожусь, но мне было плевать на это, я еще сражался с моим врагом в своей душе.

— Акира! — Взревел я что было сил в небеса, и сжал до боли окровавленной рукой темное дерево рукояти моего топора, а повсюду послышался звон разбивающихся стекол окон, не выдержавших моего могучего крика. Крика боли и бессилия моей души не выдержали стекла, и с жалобным звоном осыпались на серый асфальт. В бетонных джунглях испуганно закричали люди, а вой сирен машин, что оглашал окрестности, усилился — они нашли меня. И сейчас это они обречены. Им лучше держаться от меня подальше, но это их мир, и поэтому они не будут прятаться. Они думают, что сильны, и я им покажу, насколько жестоко они заблуждаются.

Я не раз сражался как в прошлой, так и в этой жизни, но никогда мое сердце так не обливалось кровью от поражения. Акира отобрала у меня все — мою любовь, мой мир, мою семью, и когда я вернусь, и убью мать моей матери, я все равно не стану победителем. Нет ничего страшнее, когда ты думаешь, что сам управляешь своей судьбой, но когда тебе позволяют открыть глаза и увидеть, что это тобой играют, и вместо тебя выбор уже сделали давно, и по всему твоему жизненному пути расставлены силки, в один из которых я и угодил. И теперь вместо меня решили мою судьбу и чтобы выбраться из этой западни, я должен был решить, как поступить — жить мне или умереть.

Акира дала мне выбор, решив за меня то, где я его приму. Если я останусь здесь, то буду жить, а если вернусь, то она будет первой, кто меня встретит и прикончит, как недостойного жить пса.

Но для меня никакого выбора и не было. Я решил для себя все уже давно, тот мир — мой мир, та семья — это моя семья. Во мне еще бурлила кровь, и в душе царило лишь одно желание — продолжить схватку с моим врагом, который являлся моей бабушкой. Та, что должна была любить меня как внука, но вместо этого жестоко унизила и выкинула как нежеланное дитя на помойку.

Она увидела во мне того, кто порочит ее клан, и причиняет боль ее дочери, позабыв, что Миуюки моя мама, и не только потому, что она родила меня. Она та, которую я даже в мыслях ласково называю мамой, и это дарит тепло моей душе. И я не верю, что ей больно смотреть на меня как на сына.