Пауль, урод

— …Я больше не могу. Я не выношу его взгляда.

— Да какой же взгляд, фрау Хоберт, он же не видит.

— Я знаю, что он не видит, но он смотрит. Поворачивается на звук — и смотрит. Без выражения. Ужас. Нет, не могу, я боюсь его.

— Жаль, мальчик к вам привязался… но если дело обстоит так — конечно.

…Он спросил: а где Хоби? он называл ее Хоби. Уехала, — сказали ему. Куда уехала? — спросил он. Господин Эрхарт замялся, не зная, что ответить, и наконец сказал: далеко.

Он не стал выяснять, где это — "далеко".

…Потом была фрау Майер. У нее были теплые мягкие руки и теплый мягкий голос.

— Ты не уедешь? — спросил он с надеждой.

Она была честной женщиной. Она не сказала: "Конечно, нет".

— Пока останусь, — вот что она сказала.

…Конечно, она уехала. Она вышла замуж за солдата, и он увез ее куда-то "в гарнизон".

…У фрау Маршитц он уже ничего не спрашивал. И руки у нее были холодные.

И по голове она не гладила.

Он сперва попробовал к ней подольститься, но она его отстранила.

— Вы же мужчина, маленький господин. Что за телячьи нежности?

При фрау Маршитц он научился не плакать.

Иногда ему хотелось, чтобы она куда-нибудь уехала, но она все не уезжала и не уезжала. Она "хорошо о нем заботилась" и "всегда исполняла свой долг". Опекуны были довольны: он был всегда аккуратно одет и умел себя вести.

При фрау Маршитц его положили в больницу и сделали ему глаза. Вместо настоящих, но бесполезных — искусственные.

…Сначала было трудно ориентироваться в видимом мире, и чтобы пройти по комнате, он опускал веки. Когда фрау Маршитц замечала это, она предостерегающе произносила:

— Пауль!

И он открывал глаза.

Освоился быстро, хотя поначалу к вечеру начинала зверски болеть голова. Дождавшись, когда фрау Маршитц выключит лампу и выйдет из детской, он утыкался лицом в подушку и беззвучно всхлипывал. Потом перестал.

И вот интересно, что он заметил: как только он стал видеть, почему-то все окружающие решили, что он оглох. До того — всегда учитывали, что "у ребенка очень чуткий слух", и старались неприятное говорить потише. Он все равно слышал, конечно. Это потому, что они не знали — насколько хорошо он слышит на самом деле. Так что он давно был в курсе и насчет "урода", и насчет "зачем на такого деньги тратить", и насчет "лучше бы о здоровых позаботились". И про то, что он "смотрит", он знал — и пользовался иногда.

Теперь добавились "мертвые глаза". Он не знал, какие глаза у мертвых, и спросить было не у кого. Он давно понял, что некоторые вопросы лучше никогда не задавать.

Но какие бы они ни были, его глаза ему нравились. Он не сразу научился им доверять — да и понимать их. Сверял зрительные образы со звуковыми и обонятельными, удивлялся, что знакомый предмет или человек выглядит вот так. Понял наконец, что значит — синий, красный, черный… он знал, что небо синее, а облака белые, но только теперь понял, как это — на самом деле.

Еще непонятное было — "красивый". Оно не совпадало с "симметричный" и даже "соразмерный". Совершенно не поддавалось точному описанию. В конце концов он отчаялся понять и перестал спрашивать. Просто выучил: вот это — красиво, это — не очень, это — некрасиво, а это — фу, уродство какое-то, смотреть противно.

Почему противно?.. выходило: смотреть надо — чтобы понять.

Он никогда не забывал, что он тоже урод.

А еще глаза можно было вынуть и посмотреть на себя безглазого. Ну, одноглазого — надо же чем-то смотреть. Однажды фрау застала его перед зеркалом, он оттягивал веко и заглядывал в пустую правую глазницу.

Фрау позеленела и поджала губы.

— Никогда. Этого. Не делайте. Вы поняли?

Он понял. Он никогда больше не делал этого при ней.

…Наконец уехала и фрау Маршитц. Ее уволили, потому что он вырос. Теперь у него были учителя и Рабенард.

Раньше он мечтал о том дне, когда избавится от Маршитц, а оказалось — ему ее не хватает.

— …Ему была бы полезна школа. Не для науки — выучиться можно и дома. Для общения.

— И где вы найдете приличную школу, в которую его возьмут? Ни в гимназию Гальбрих, ни к Рихтману и близко не подпустят.

— А если муниципальная…

— Чтобы сын Герхарда фон Оберштайна учился в муниципальной школе?! забудьте, герр Кнеппер. Это не то общество.

— Сейчас по вашей милости у него нет никакого общества.

— Пусть больше внимания уделяет учебе и спорту. Все равно ничего больше мы с вами не можем для него сделать.

…Он слышал каждое слово, они громко говорили. Интересно, какая она — муниципальная школа? Он спросил у Рабенарда.

Снова убедился, как же ему повезло с Рабенардом. Это был единственный человек, которого можно было спросить о чем угодно. Иногда он не знал ответа, тогда так и говорил. Иногда отвечал. Но никогда не называл вопросы глупыми или, хуже того, неподобающими.

Однажды он набрался храбрости и спросил про глаза мертвых.

— Видел, — сказал Рабенард. — А те, кто так говорит о вас, никогда не видели. Поверьте мне. Объяснить не сумею… но ничего общего.

— Спасибо, — сказал Пауль.

Он действительно был благодарен.

И про школу Рабенард тоже ответил.