Пария

Грэм МАСТЕРТОН

ПАРИЯ

Есть, однако, еще и другой, имя которого никогда не

бывает произнесено, ибо он изгнанник, прогнанный и с Неба,

и из Ада, проклятый как среди Высшего Бытия, так и в

земной юдоли. Имя его вычеркнуто из всех книг и списков, а

изображение его уничтожено везде, где люди воздавали ему

честь. Он - пария и способен пробуждать наивысший страх,

по его повелению мертвые могут восстать из гробов и даже

само Солнце погасит свой блеск.

Это - так называемый "последний запрещенный" абзац из

"Кодекс Ватиканус А", книги, появившейся в 1516 году и

также "запрещенной" до 1926 года, когда она появилась

вновь в Париже, изданная небольшим тиражом (без последнего

абзаца). Единственный не подвергнутый цензуре экземпляр

"Кодекса" ныне хранится в тайниках Библиотеки Ватикана.

ЖЕНА СТРОИТЕЛЬНОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ ИСЧЕЗЛА В МОРЕ.

ТАИНСТВЕННАЯ НОЧНАЯ ПРОГУЛКА НА ЯХТЕ.

Грейнитхед, вторник. Сегодня с утра вертолеты

береговой охраны патрулировали залив Массачусетс между

Манчестером и Ноаном, разыскивая жену мистера Джеймса

Гулта III, строительного предпринимателя из Грейнитхед,

которая вчера вечером вышла из дома, одетая только в

прозрачную ночную рубашку. Миссис Гулт,

сорокачетырехлетняя брюнетка, около половины двенадцатого

вечера доехала на личном автомобиле к пристани Грейнитхед,

затем вышла в море на сорокафутовой семейной яхте

"Патриция".

- Моя жена - опытный моряк, - заявил Гулт, - и я не

сомневаюсь, что в нормальных обстоятельствах она способна

одна управлять яхтой. Но тут обстоятельства явно были не

нормальные, и я крайне обеспокоен за ее безопасность.

Мистер Гулт заявил, что между ним и женой не было

никакой ссоры, и что ее исчезновение для него является

"полнейшей загадкой".

Лейтенант Джордж Робертс из береговой охраны Салема

сказал: "Мы проводим систематические поиски, и если это

только возможно, мы наверняка найдем "Патрицию".

1

Я внезапно открыл глаза, не будучи при этом уверенным, спал ли вообще. Что это, продолжение сна? Было так темно, что у меня вообще не было уверенности, открыты ли у меня глаза. Постепенно я начал различать фосфоресцирующие стрелки антикварных часов: две зеленые стрелки, тлеющие зеленым светом, будто глаза враждебного, хоть и бессильного демона. 2:10 холодной мартовской ночи на побережье Массачусетса. Но мне пока еще было непонятно, что же меня разбудило.

Я лежал неподвижно, затаив дыхание и вслушиваясь, один-одинешенек на огромном колониальном ложе. И слышал я только ветер, шумно пытающийся пробраться через окно. Здесь, на полуострове Грейнитхед, где только сотни миль темного, бурного моря отделяли мой дом от побережья Новой Шотландии, ветер не прекращался никогда, даже весной. Он всегда имелся в наличии: упорный, порывистый и сильный.

Я напряженно вслушивался, как человек, все еще отчаянно не привыкший к одиночеству; как жена бизнесмена, оставшаяся в одиночестве дома, в то время как муж поехал по делам. Я весь превратился в слух. А когда ветер неожиданно налетел с новой силой и сотряс весь дом, а потом так же неожиданно стих, мое сердце забилось быстрее, задрожало, а потом замерло вместе с ветром.

Стекла в окне зазвенели, неподвижно застыли, потом опять задребезжали.

Потом я что-то услышал, и, хотя звук этот был едва уловим, хотя я его воспринял больше нервами, чем ушами, я узнал его сразу и вздрогнул, как если бы меня ударило током. Именно этот звук меня и разбудил. Монотонный и жалобный скрип моих садовых качелей.

Расширенными глазами я уставился в темноту. Фосфоресцирующие демонические стрелки встретили мой взгляд. Чем дольше я на них смотрел, тем больше они напоминали мне глаза демона, а не часовые стрелки. Я хотел было спровоцировать их, чтобы они шевельнулись, подмигнули мне, но "глаза" не приняли вызова. А снаружи, в саду, все еще раздавалось монотонное скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип...

Это всего лишь ветер, подумал я. Это ветер, не так ли? Наверняка. Тот самый ветер, который ночи напролет пытается забраться в мое окно. Тот самый ветер, который так громко лопочет и шумит в камине моей спальни. Но тут я осознал, что еще никогда ветер не раскачивал садовые качели - даже в такую бурную ночь, когда я отчетливо слышал, как вырванный из дремоты северный Атлантик беснуется в полутора милях отсюда, ударяя в скалы пролива Грейнитхед, и как в деревеньке Грейнитхед рассохшиеся садовые калитки аплодисментами вызывают его "на бис". Качели были исключительно тяжелыми; они представляли собой что-то вроде садовой скамейки с высокой спинкой, вытесанной из увесистого американского граба, подвешенной на железных цепях. Они скрипели лишь тогда, когда их раскачивали сильно и высоко.

Скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип раздавалось непрерывно, заглушаемое ветром и отдаленным ревом океана, но ритмично и выразительно; в это время стрелки часов передвинулись на целых пять минут, будто демон склонил голову.