Пари с будущим

— Ума! Стой! Не делай этого! Ума, ты слышишь меня? Ума, что со связью? Ты меня слышишь?!

— Всё идет нормально. Продолжай!

— Ума, не разгоняй его больше! Я теряю контроль. Нет! Стой! Остановись немедленно!

— Ты в меня веришь?

— Ты это ты, техника — это техника! Она не…

— А я в тебя верю, Агни.

— Нет, стой!

То были ее последние слова. «Я в тебя верю, Агни». В следующий миг — ослепительная вспышка в миллион солнц. Может быть, этого она и искала?..

Опустошение. Полное опустошение…

Всю зиму древний бабушкин барометр предсказывал «великий дождь». Его почему-то повесили в моей комнате, под настенными часами, и всякий раз, собираясь на дежурство, я натыкался на смешные надписи на дореволюционном русском — с ятями и ерями. Отец сказал, что для этого механизма нет разницы — великий дождь или великий снегопад. Однако же и снегом в нынешнем году погода нас не порадовала. Так, выпало что-то непонятное и застыло, а на дороге сбуровилось в серую кашу из песка, соли и льда.

Но на днях доморощенный метеоролог в круглой рамке из вишни, притворяющейся красным деревом, сбрендил окончательно. С первых же чисел весны он начал предвещать «бурю».

И только когда случилось то, что случилось, когда в сценарий моей жизни кто-то вписал совсем уж невероятных персонажей, я понял: бурю он предвещал мне. Но понял слишком поздно.

Потом, после всего произошедшего, тот зловещий дом у пустыря все-таки снесут. Наверное, так сработает древний обряд жертвоприношения, подогнанный под современные реалии. Но меня все это — и суета городских властей, и непонятная зеленая штука в небе, что преследовала меня с детства, и коварное землетрясение, и уж тем более погодные аномалии — к тому времени интересовать не будут совсем.

— Слышь, а ты щелкни нас вот отсюда!

Едва выпрыгнув из АЦ в морозную тьму ночи, я был снабжен переключенным в режим фотосъемки ментовским телефоном, и команда из троих служителей закона лихо построилась передо мной. Им приспичило запечатлеться в героических позах на фоне пожара, как будто это они сейчас полезут тушить возгорание вместо нашего расчета, а мы тут ради любопытства примчались по их вызову.

Да, к слову. «Мы»', то есть — официально — наш пожарный боевой расчет, той ночью состоял из четверых человек: самым шумным был начальник, Николаич, самым ворчливым — водитель автоцистерны, Петр Рыба, а мы с Женькой, рядовые, соблюдали субординацию и, как обычно, лишний раз на рожон не лезли.

В кабине Рыбы голосом диспетчера надрывалась рация, требуя доложить категорию сложности, однако Николаич отвечать не торопился. Проходя мимо ментов, замерших передо мной в ожидании щелчка, он между делом брякнул:

— Один режиссер комедий всегда говорил: «Внимание! Мотор! Жопа!»

Парни заржали, и я тут же нажал кнопку, запечатлев бригаду хохочущих дежурных, плечо и край капюшона уходящего Николаича, два жигуленка-подснежника позади них и — самое главное! — сарай, полыхающий в ночи ярким пламенем. Знаю, знаю, фотограф из меня никакой, но я к ним и не напрашивался.

— Давай с нами! — предложили мне по возвращении мобильника законному владельцу, но я отмахнулся, и они продолжили все так же без меня, отпуская в процессе фотосъемки шуточки разной степени остроты.

— Чё тут у вас не проехать нигде? — буркнул Рыба. Наш водила и так-то не подарок по характеру, а тут добавь еще лишние десять минут блужданий по дворам в попытке проехать к месту пожара да занудные вопросы диспетчера.

Менты развели руками. А куда еще жителю личную машину ставить? Вот и бросает у подъездов где придется…

В морозном воздухе дым поднимался в звездное небо неторопливыми сивыми клубами. Сарай горел знатно. Деревянный и ветхий — спасать его было уже бессмысленно.

— Денис, иди глянь, что там! — крикнул мне Николаич, взмахнув рукавицей в сторону огня.

Они с Женькой тем временем доставали рукав, а Рыба пристал к ним с вопросами, нужен ли гидрант. Вот меня и отправили оценить — гидрант или пена.