Папа ушел

ПАПА УШЕЛ

– Папа ушел от нас, – огорошила Мама. – Садись ужинать.

– Вы развелись? – осторожно спросил Малыш.

– Да, – Мама поставила тарелки. – У него теперь будет другая жена.

– А как же я? – Малыш сглотнул комок навалившихся на глаза слёз.

– Будете встречаться по выходным, – отрезала Мама. – Ешь.

Каждый вечер Малыш прилипал лбом к холодному стеклу кухонного окна, пытаясь разглядеть сквозь падающий снег сутулую фигуру отца, спешащего забрать его – своего Малыша, с собой.

Каждый вечер пятницы он нетерпеливо выглядывал в узкий коридор их «хрущевки», ожидая звонка в дверь.

Потом он перестал ждать и вырос.

У отца родились другие дети.

Отец пришел на новоселье по случаю получения Малышом квартиры с другой женой и пакетом сахара на счастье по старинному литовскому обычаю.

Потом у Малыша родился свой малыш.

С отцом они созванивались все реже – сначала по праздникам, а потом и вовсе перестали.

– У твоего отца рак, – голос Мамы в трубке звучал приглушенно. – Была операция. Его разрезали и снова зашили. Сказали «неоперабельно».

От этого слова Малышу стало стыдно. Стыдно за то, что не звонил, не приезжал, а мог.

В больнице отец много говорил. Громко шутил, морщась от боли. А когда они обнялись, прощаясь, шепнул Малышу на ухо: «Прости».

Малыш рыдал в коридоре, прилипнув лбом к холодному стеклу окна, как тогда – в детстве.

ПЕРВОМАЙ НА СЕЛЕ

– Ну, вот, значит, я ему так – хрясь! – Саныч бьет заскорузлым кулаком в миску с квашеной капустой. – Молотком по башке.

– Участковому? – приоткрыл один глаз Карась.

– Ну, ты и лось, Карась, – Васька, проливая, разлил самогон по мутным рюмкам. – Про участкового – это Петруха рассказывал.

– Во-во, – Саныч поднял рюмку. – Не можешь пить – ешь!

Все, кто еще мог, чокнулись.

– А ну, цыц! – Петруха, покачиваясь, выглянул в маленькое окошко. – Как бы моя старуха нас тут не попукала.

– Надо сворачиваться, – Васька похлопал себя по карманам в поисках сигарет. – А то, мне еще в магазин за хлебом.

Начали собираться.

– Саныч, – Петруха опасливо косил в окно. – Карась, похоже, спекся.

– Похоже так, – Саныч, крякнув, вытер бороду рукавом и поставил пустую рюмку на стол. – Оставим здесь?

– С ясеня упал? – Петруха выкатил глаза. – А то ты мою Зинку не знаешь – ухватом сначала его прибьет, а потом и меня заодно.

– Да ладно вам, – Васька выкатил из глубины сарая садовую тачку. – Грузи, Петруха, багаж. Довезу с ветерком.

Пыхтя, взгромоздили Карася на тачку.

– Слышь, Саныч, – прикурив, Васька почесал лысину. – А какое сегодня число, а?

– Ну ты, вообще, кукушку отпил, – Саныч зачем-то посмотрел на наручные часы. – Мы за что пили?

– За что? – Петруха взялся за ручки тачки, пытаясь приподнять их.

– За всё, – заржал Саныч. – За де-е-ень…

– Рождения? – кивнул вопросительно Васька.

– Хренения, – Саныч пнул его по ребрам. – У кого день рождения?

– У кладовщика нашего – Серафима Ивановича, – уверенно поддержал друга Петруха.

– Когда? – обескуражился Саныч.

– В воскресенье, кажись, будет, – Васька сосредоточенно смотрел на свой бычок.

– Заранее нельзя, – уверил всех Саныч. – А первый тост за что был?

– А ты помнишь? – уважительно заглянул ему в глаза Васька.

– А то! – Саныч приосанился, подняв кверху указательный палец. – За день международной солидарности. Кого?

– Кого? – Петруха открыл рот, пытаясь сосредоточиться.

– Трудящихся, кулёма, – Саныч надвинул козырек кепки ему на глаза. – А с кем?

– Что с кем? – тупил Васька.

– Солидарности с кем? – терпеливо спросил Саныч.

– С неграми в Америке, – выпалил Петруха.

– Не угадал, браток, – Саныч укоризненно попенял ему пальцем. – С трудовым крестьянством, то есть с нами.

– И что? – Васька взялся за вторую ручку тачки.

– А то! Где мой портфель? Вот он, – Саныч, покопавшись недолго, вынул свернутое квадратом полотнище. – Петруха, древко есть?

– Древко? Найдем, – Петруха отломал грабли с черенка, протянув его Санычу. – А это что у тебя?

– Знамя, – Саныч развернул красное знамя с серпом и молотом в углу. – Счас пойдем на демонстрацию.

– О, пошли! – обрадовался Васька. – Я, заодно, за хлебом заскочу.

– Нет, – Саныч покачал кукишем у Васькиного носа. – Пойдем к Степановым. У них дочка из города зятя привезла. А он работает где?

– Где? – эхом отозвался расстроенный Васька.

– На заводе, – подытожил Саныч. – Вот и будет солидарность рабочего класса с трудовым крестьянством.

Вечерело. По главной улице деревни, мимо сидящих на лавочках у заборов аполитичных обывателей, твердой поступью, чеканя строевой шаг, поднимая сапогами вековую пыль, шествовал Саныч, держа наперевес черенок от граблей с привязанным к нему кое-как красным флагом. За ним, то и дело сталкиваясь плечами, Васька и Петруха катили тачку с бессознательным Карасем. Над деревней торжественно, но нестройно неслось: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет всем!».

КОЛБАСА С КРУЖОЧКАМИ

– Десять, пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать, девятнадцать.

– Мам, – Настя тянула за локоть. – Ну, ма-ам, кушать хочется. Очень.

– Сейчас, доченька, подожди еще минутку, – Оля сжала ладонь с мелочью. – Сосчитаю денежку, и купим поесть.