Отдохновение миссис Мэшем

Марии уже исполнилось десять лет. Темные волосы она заплетала в две косички, а карие ее глаза напоминали цветом закопченный котелок, только блеску в них было побольше. В ту пору – временно – ей приходилось носить очки. В груди Марии билось верное сердце. Она была из породы людей надежных и стойких, тех, что сначала совершают поступки, а потом уже их обдумывают. Правда, встречая один на один корову, она чувствовала себя неуютно; существовали на свете и иные опасности, – ее гувернантка, к примеру, – на случай которых она не отказалась бы от защитника. Главное ее достоинство состояло в том, что она любила музыку и хорошо играла на фортепиано. Возможно, из-за своего тонкого слуха Мария терпеть не могла громких звуков и боялась пятого ноября. Впрочем, это, если не считать коров, и составляло ее единственную слабость. Про нее говорили также, что у нее задатки хорошей спортсменки.

К сожалению, Мария была сиротой, поэтому преодолевать разного рода сложности ей было несколько труднее, чем прочим людям. Она жила в огромном доме, стоящем в глуши Нортгемптоншира, – он был в четыре раза длиннее Букингемского дворца, но мало-помалу разваливался. Дом этот, выстроенный одним из ее предков-герцогов, дружившим с поэтом по имени Поуп, со всех сторон окружали Перспективы, Обелиски, Пирамиды, Колонны, Храмы, Ротонды и Дворцовые Мосты, возведенные в честь генерала Вольфа, адмирала Бинга, принцессы Амелии и иных людей в этом роде. Родители Марии изо всех сил старались поддерживать в парке порядок, но они погибли в автомобильной катастрофе и не оставили денег даже на приличную жизнь в каком-нибудь пансионе. Налоги и сборы съедали весь доход, какой был у Марии, а уговорить кого-либо купить дом под школу или больницу не удавалось. В итоге, Марии с ее гувернанткой приходилось ютиться в двух спаленках, над которыми уцелела какая-никакая кровля, – еще одну небольшую гостиную гувернантка использовала как жилую комнату, а ходила за ними обеими обитавшая в кухне Стряпуха. В коридоре нижнего этажа Стряпуха держала велосипед, на котором и выезжала, когда у дверей звонили, – я ничуть не преувеличиваю.

В доме было триста шестьдесят пять окон, – все, кроме шести, разбитые, – пятьдесят две парадные спальни и двенадцать больших обеденных зал. Назывался он Мальплаке.

Гувернанткой при Марии состояла мисс Браун. На эту должность ее определил местный викарий, опекун Марии. И викарий, и гувернантка были людьми настолько гнусными, что, пытаясь беспристрастно их описать, сталкиваешься с немалыми трудностями.

На вид викарию было лет пятьдесят, рост его составлял пять футов семь дюймов. Багровую физиономию его покрывали сотни лиловых веночек, – он страдал то ли от повышенного давления, то ли сердечной недостаточностью, то ли и тем, и другим. Заглянуть ему в глаза было непросто, отчасти потому что цвет они имели под стать лицу, отчасти же из-за толстых очков, за которыми глаза прятались, будто устрицы за створками раковин. Расчесанные на прямой пробор волосы, казалось, прилипали к черепу. Губы у викария были синеватые, сложенные брюзгливо, передвигался же он медленно, с прямой спиной, и на ходу издавал носовое гудение, вроде пчелиного. Прежде, чем стать опекуном Марии, он работал воспитателем в закрытой школе, и в ту пору единственным его удовольствием было – лупцевать мальчиков тростью, – да и ему викарий, по причине слабого сердца, не мог предаваться в той мере, в какой желал. Звали его мистер Хейтер. Жизнь он вел холостую. Подозрительно, по правде сказать, что мистер Хейтер владел «роллс-ройсом» и проводил много времени в Лондоне, в то время как Марии приходилось жить в разрушенном доме, питаясь саго и прочими ужасами.