Особо одаренная особа

С самого утра северный холодный ветер собирался с силами, тужился, пыжился и раздувал щеки, пока не вывел из себя русалку-березу. Невтерпеж ей стало смотреть на его посиневшую от натуги ряху, сняла она с левого ушка сережку — листик и швырнула ветру под ноги. И тотчас поменялся Заветный лес. Пожухла трава, прозрачнее стали кроны, словно седина на постаревшем человеке, выступили пятна золота и кармина. Осень шагнула в него полноправной хозяйкой. Кончилось лето.

Пока ветер вытряхивал из своего линялого сине-серого плаща промозглую сырость да тяжелые, словно из грязной ваты свалянные тучи, чтобы гнать их стадами в мир людской, Древний Страж леса Карыч спрыгнул с замшелого, покрытого поганками пня и, не по-птичьи потягиваясь, заявил:

— Все, Верелеюшка, пора тебе к людям идти.

— Чего это? — опешила я, даже забыв от удивления биться с медведем за корчагу меда.

Косолапый рванул мед на себя и, не встретив сопротивления, кубарем полетел в овраг, разливая вожделенную добычу прямо на пузо. Мать-Пчела, увидев эдакое святотатство, зажужжала, и я, поспешно юркнув под вороново крыло, выразила радостную готовность отправляться в путь:

— Надо так надо. Тем более что медом поэзии со мной никто делиться не собирается…

— Да горький он, — скривился Карыч, но, услышав басовитый гул рассерженной Матушки, тотчас поправился: — Но крр-райне полезный.

— А я про что? Мне без меда на факультете культурологии просто делать нечего. Мало того что всякие легенды заставляют собирать, шляться за ними леший знает где, так еще требуют ли-те-ра-тур-ной обработки. — Я постаралась как можно противнее изобразить директора, но получилось неубедительно. Карыч хмыкнул, и мы заковыляли к опушке, прощаясь по дороге со всеми, кто решил проводить меня до границы земель человеческих.

Медведь в овраге громко урчал, вылизывая свое брюхо. Я так и видела, как он обсасывает волосья, размачивая слюной волшебный Матушкин подарок. Внезапно рев его изменился и вместо невнятного рыка и пыхтения над лесом понесся густой бас сказителя.

«…и жила в Заветном лесу ведьма Верелея. А и страшна была та ведьма: нос крючком, глаза совиные, по всему телу и лицу волосатые бородавки и чирьи…»

— Ах ты, комок меха! — вспылила я, но Карыч решительно воткнул коготь в подол моего длинного лесного плаща и не дал мне кинуться обратно в драку, мотивируя это тем, что каждый художник имеет право на свободу самовыражения.

Уходить из леса совсем не хотелось, потому что здесь, как нигде, я чувствовала себя дома. То и дело с моего языка срывались «дядьки», «тетки», и один раз Карыч чуть меня не заклевал за то, что назвала его «дедом».

— Дед Карыч! — только и успела сказать я, а он потом три дня возмущался на весь лес, брызгая слюной и перьями, вдалбливая мне, что никакой он не дед, а птица в самом расцвете сил и здоровья! И еще неделю тихо бухтел, что таких внучек прямо в гнезде давить надо, не забывая всякий раз добавлять: «Ишь, нашла деда!»

Однако ж Анчутку он с того времени иначе как «рогатым дядькой» не называл. Да и Березину с той поры все чаще величали тетушкой. Только ей, в отличие от Карыча, это нравилось. И она тайком от крылатого деспота одаривала меня сережками, бусиками и прочей женской чепухой, которую прятала в корзинке под медовые ковриги, испеченные матерью Топтыгина, с которым, как и с Матушкой-Пчелой, я познакомилась с наступлением лета.

У мохнатого семейства оказались свои, и довольно немалые, владения в Заветном лесу. Настасья Петровна, хлопотливая и говорливая медведица, уверяла, что без ее заботы все Древние давно бы одичали и с голодухи померли. У нее была хорошо обустроенная Михайло Потапычем летняя кухня и огромная пасека, где королевствовала Матушка-Пчела, а мы с Топтыгиным воровали мед.

Мне было забавно наблюдать, как Настасья Петровна пытается выкармливать кашей Карыча, а тот хрипло каркает и плюется, уверяя, что траву он ни в каком виде не ест, ни в сыром, ни в вареном. И что если над ним сию секунду не прекратят издеваться, то он немедля добудет себе медвежатины. На что Настасья Петровна без тени страха или смущения, а даже с какой-то материнской добротой щелкала по клюву липовой ложкой. И грозный Древний Страж обиженно умолкал, забывая про мясо и покорно кушая травку вместе со мной и Топтыгиным. И, я вам скажу, это была по-настоящему королевская еда, не шедшая ни в какое сравнение со школьной, а уж тем более приютской. Потому что здесь, в Древнем лесу, все было необычное, духмяное, наваристое и сочное. Жаль только, что Топтыжка, он же Топтыгин, как медведь гордо себя величал, важно упирая короткие лапы в бока, все чаще зевал, поглядывая на медвежью избушку, хоть осень наступила в Заветном лесу только сейчас.