Осман

Никто не мог сказать, откуда взялось письмо. Прислуга клялась, что в дом не входил никто чужой. Да если бы и явился какой-нибудь гость, его не впустили бы в личные покои хозяев. Однако конверт из дорогой бумаги ожидал на столе, надписанный изысканной арабицей: «Хасану, сыну благородного Намика из Карасара».

А в письме, столь же изысканным почерком и в столь же изысканном стиле была изложена такая чушь, что Хасан даже понял его не сразу.

Некто сообщал, что Хасан, сын Намика, проживет на свете немногим больше тридцати лет, и умрет, оставив свою жену, прекрасную Хансияр Сабах и двух сыновей, обеспеченными, но лишенными присмотра и защиты. Женщина в самом рассвете своей красоты и два мальчика двенадцати и десяти лет окажутся лицом и к лицу с жестоким миром, и некому будет позаботиться об их счастье и благополучии.

Это можно изменить, обещало письмо. Изменения потребуют жертвы, но разве не стоит жертв счастье тех, кого любишь?

«Если ты пожелаешь встретиться со мной и узнать, что можешь сделать, напиши «да» на обратной стороне листа. Если пожелаешь забыть об этом письме и своей судьбе, напиши «нет».

Неизвестный корреспондент не настаивал на немедленном принятии решения, вообще не торопил со сроками. Дал время подумать до тех самых тридцати лет.

Хасану было четырнадцать. Месяц назад Порта начала войну с Антантой, и он уехал из Германии, где учился последние пять лет. Вернулся домой, в Карасар, чтобы в самое ближайшее время отправиться с отцом на Кавказ. Когда идет война, место мужчины на фронте.

В письме ему предрекли еще шестнадцать лет жизни — нелепое обещание для того, кто уходит воевать. Даже в мирное время никто не знает, какой срок отпущен Аллахом человеку, а те, кто утверждает, будто провидит будущее — мошенники или, того хуже, грешники и еретики.  

Кто отправил письмо, еретик или мошенник? От написанного веяло колдовством, дурной жутью, чем-то, во что Хасан перестал верить еще до того, как уехал учиться в Европу. В письме не было правды, не могло быть. Мать подыскивала ему невесту: год-два и пора будет жениться, а о таких вещах нужно заботиться заранее, но среди девушек на выданье не было ни одной по имени Хансияр. Если ложь здесь, значит, ложь во всем остальном. Мошенник или еретик, автор письма не знал, что мусульманин каждый миг живет в готовности к смерти. И все же…

Будь дело в Германии, Хасан выбросил бы письмо, не задумываясь. Но здесь, в Порте, грамотой владели единицы, и незачем было грамотному человеку становиться мошенником. А если возникало такое желание, всегда можно было пойти по стезе торговли. Что ж, если не мошенник, значит, колдун. И веришь ты в колдовство или нет, столкнувшись с ним стоит проявить осмотрительность.

Он не стал отвечать. И никому не показал письмо. Ему было четырнадцать — достаточно взрослый, чтобы воевать, достаточно взрослый, чтобы самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

…А весной, когда в Стамбуле стало неспокойно, старый друг отца, благородный Сабах сын Тургута, уехал оттуда. Перебрался в Карасар, где можно было не опасаться ни войн, ни христианских восстаний. Заботился он не о себе — сам он вместе с четырьмя сыновьями воевал в Дарданеллах — а о своих женах и дочери, двенадцатилетней Хансияр, которую тогда никто еще не называл прекрасной.  

Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что случится дальше. Мать писала о Хансияр с такой любовью, какой не было в ее рассказах о других девушках. Отец посмеивался, мол, Рахшана-ханум как всегда, все уже решила, и никому не оставила выбора, ни Хансияр, ни Хасану. Отец был прав: его старшая жена заправляла всем в доме. Но так было и в других семьях. Мужчины воевали, женщины заботились о том, чтобы мужчинам не нужно было заботиться ни о чем, кроме войны. И пусть Хасан никогда не согласился бы с тем, что женился на Хансияр из-за предсказания в письме, спорить с тем, что он женился на ней потому, что такова была воля матери, он бы не стал. Воля матери не препятствие любви.

А что до письма… оно оказалось правдой в одном, значит, могло оказаться правдой и в остальном. Хасан не спешил с ответом, но встретиться с тем, кто отправил послание решил еще тогда, на Кавказе, когда знал Хансияр только по материнским письмам.

«Да» на обратной стороне письма он написал уже после свадьбы. Ему было шестнадцать, Хансияр — четырнадцать, и они любили друг друга так, как можно любить только в юности. Из книг Хасан знал, что проходит время, приходят возраст и мудрость, пылкость чувств гаснет, уступая ровному, уже не гаснущему теплу. Знал, но поверить не мог. Они с Хансияр пылали, их любовь была сильной, страстной, почти невыносимой. От этой любви хотелось писать стихи или совершать подвиги, или делать и то, и другое.

Хасан умел писать стихи, образование благородного человека включало и правила стихосложения. Но образования его также хватало и на то, чтобы понимать — хороших стихов он не напишет, а плохих и без него пишут больше, чем нужно.