Осенний мотив в стиле ретро

Настроение — тончайшая материя с неограниченно развитым свойством исчезать, исчезать в подходящий и неподходящий момент, всегда и всюду, по случаю и просто так. Оно зыбко, ненадежно и слоисто, как облачное покрывало над этой осенью, посреди коей я безуспешно пытаюсь втиснуться в истекающие сроки.

Истекающие сроки — очаровательный канцеляризм с ностальгическим привкусом неких истекающих соком, но все еще несвоевременных истин, и кроме того — осипший голос Сергея Степановича в трубке:…ежели готово, чего тянуть?.. сдвинем на год, как пить дать, сдвинем…

И я прямо-таки физически ощущаю, как объективные силы плана редподготовки мягкими Сережиными лапками двигают мою пухлую, точнее опухшую от трехлетнего сна рукопись вдоль по клеточкам какого-то вечного табель-календаря.

Кой дьявол дернул меня принять заказ на биографию Струйского?

Нет, вру. Не принять заказ, а организовать его — есть такая современная суперметафора «организовать».

Не все биографы становятся Цвейгами, не всем дано увидеть вслед за Тыняновым прыгающую походку людей 20-х годов и сразу появившиеся лица удивительной немоты. Я биограф-собака, — та самая, которая все видит и понимает, которой кажется, что она…

Есть рукопись, но нет Струйского, вот в чем беда — героя-то нет! Есть идеальная осень — просто болдинский концентрат необходимого одиночества и обилия материалов. Но главного нет — не оживает.

Пойду заварю чай, последнюю пачку «Цейлонского» из обширных Верочкиных запасов.

Все конечно — и чай, и одиночество в обезлюдевшем дачном поселке, и почти безразмерное терпение Сергея Степановича.

Самое большее через неделю он явится сюда вместе с Верочкой — на ее вздохи и взгляды он рассчитывает тверже, чем на собственные логические доводы, — и мне нечем будет их угостить.

Впрочем, не о том беспокоюсь — Вера непременно чего-нибудь прихватит, и еще:…Господи, ну не надоело тебе… раз в пять лет паршивую книжку… люди нервничают, а ты?

И Сережа:…это очень неплохо, поверь мне… потом додумаешь — все мы так… второе издание… давай рассуждать реально…

Реально — что это? Реален этот чай, он превосходно заварился. Сашка пошел в десятый класс, и я не могу купить ему приличные штроксы — это более чем реально. Верочка, семейный паровоз на полутора ставках, племянник Костя, юный виршетворец, путающий Данте с Дантесом, — реальность.

А Струйский между «Голосом» и «Письмом сыну» — кто? Абстракция?

Лица, пронзительно четкие и расплывающиеся, заполняют полотно памяти. Весь секрет не в том, кто на первом, а кто на втором плане. Главное — их сочетание. Оно не обнадеживает (забавный ряд: обнадеживать, обверивать, облюбливать; например, я давно уже не обвериваю свою жену…).

Надо выбраться из четырех стен. Возьму куртку и поброжу, потопчу листву.

Вот что интересно — третий день над моим домом висит летающая тарелка, нечто в высшей степени небесное и мерцающее.

Еще интересней — меня это не волнует.

Я знаю, что всех этих серебристых дискообразных творений внеземной цивилизации с голубыми или зелеными человечками на борту попросту не существует. В них безгранично веруют мальчишки и гуманитарии, но не я, застрявший где-то посреди.

Разумеется, НЛО — неопознанные летающие объекты — вполне реальны, ими даже занимается особая наука — уфология. Но это плоды нашего обращения с атмосферой, что-то вроде относительно устойчивых светящихся загрязнений ложек дегтя в медово-комфортабельном царствии homo sapiens. Короче, фантомы.

Я не удивлюсь, если к началу нового века, а оно совсем уже не за горами, сведения об НЛО будут запросто публиковаться среди прогнозов погоды.

Висит и висит, бог с ней.

Чего ей от меня нужно?

Благо, зависла бы над домиком физика или астронома. Здесь же она бесполезно тратит время.

Листва под ногами, набухшая до вязкости, рисунки на коре — чуть не вырвалось «причудливые узоры» — это меня интересует, в этом едва ли не единственный мой шанс на настроение, на то, что сквозь бухгалтерский щелк дат и событий приведет к подлинности исходного толчка, к странному тяжелострочию «Голоса».

Может быть, я сумею заглянуть в ту осень, осень-испарину на морщинистом подглазьи губернского городишки близ черты оседлости, в ту осень, где по колдобистому межзаборному пространству бредет черноглазый анархист — по сути, — а вообще солидный чиновник господин Струйский, исполняющий обязанности латиниста в местной гимназии и по совместительству, как сказали бы сейчас, играющий роль пророка в узком кругу местного литературного света, то есть лица, пожалуй, и несуществующего, ибо какие там пророки вдали от столиц, на крайний случай хотя бы и своих, российских.