Орда

«Господи, неужели все?! – мое сознание отказывалось принимать мысль о кончине бренного тела. – Через считанные мгновения я так Же, как капитан и поручик. Буду болтаться на веревке. И все закончится. Не будет ни этого неба, ни воздуха, ничего не будет. И я никогда не увижу ни милой Марьи Ивановны, ни маменьки… Я, которого все так любили и баловали! Этот родной, дорогой я может вот так запросто взять и умереть? Нет!!! Я должен жить! Я буду жить! Дышать, любить, радоваться. Еще хотя бы час. Еще один денек. А потом будь что будет…»

Ноги сами подломились подо мной, и я упал на колени на тронутую первыми осенними заморозками землю перед самозванцем, а губы сами потянулись к его холеной руке, унизанной перстнями. То ли от пережитых волнений, то ли от блеска разбойничьих бриллиантов на глазах у меня навернулись слезы.

Это неуместное в моем положении слабоволие заметил и самозванец:

– Его благородие, знать, одурел от радости. Подымите его.

Меня тут же схватили под руки два бородатых казака и втолкнули в толпу гарнизонных солдат, таких же изменников, как и я. Потом нас заперли в конюшне, а вечером, когда совсем уже стемнело, стали по одному вызывать на допрос.

Меня привели в дом отца Герасима, где главари бунтовщиков остановились на постой. В горнице за длинным столом, уставленным разными яствами (при виде еды у меня снова помутилось в глазах, и я почувствовал ужасный приступ голода), сидели четверо. Тот, который выдавал себя за царя, расположился во главе стола. Сейчас я его разглядел лучше. Густые черные волосы с редкой серебряной проседью свисали почти до плеч, но не выглядели растрепанными, ибо были тщательно расчесаны с пробором посередине. Они не скрывали большого и высокого лба. Брови у него были густые и у переносицы почти срослись. Впалые щеки, нос с горбинкой, раздвоенный подбородок, узкие губы под пышными постриженными усами и большие, слегка раскосые глаза с черными зрачками, в которых отражались всполохи свечей, характеризовали его как человека волевого и энергичного. Мерцание огня придавало ему даже какой-то мистический, демонический вид. По правую руку от самозванца сидел молодой башкирец лет двадцати от роду с безусым лицом. Несмотря на жар, исходивший от печи, на плечах его красовалась бурка из белой овчины. Слева смачно хрустел квашеной капустой русоволосый бородач с красным и потным от выпитого вина лицом. А спиной ко мне сидел мой старый знакомец – отец Герасим. Когда подо мной скрипнула половица, возвестив собранию о прибытии новой жертвы, батюшка повернулся и его лицо расползлось в елейной улыбке:

– А вот и Петр Андреевич к нам пожаловали, – протянул священник, а затем, обратившись к смутьянам, представил меня: – Господин Гринев. Только недавно был произведен в офицеры. Кроме дуэли с господином Швабриным из-за капитанской дочки ничем себя проявить не успел.

За тот короткий миг, когда поп был ко мне лицом, я успел разглядеть, что на его шее висит новый крест. Деревянный, старообрядческий.

«Быстро же батюшка поменял веру», – подумал я.

– Что, твое благородие, готов ли ты верой и правдой послужить законному государю? – спросил самозванец и пристально посмотрел на меня.

Его взгляд был такой силы, что я невольно отвел глаза в сторону. Мне было очень стыдно за свое дневное малодушие, смерть не казалась мне уже такой страшной, бесчестье и папенькино проклятие меня страшили сейчас больше. Я набрался храбрости и выпалил:

– Извини, дядюшка, но ты мне – не государь!

Мой голос прозвенел в горнице, как лопнувшая струна. Я сам испугался своего крика и воцарившейся вслед за ним тишины.

Башкирец выскочил из-за стола и выхватил из ножен саблю:

– Как ты, аспид, посмел перечить государю! Я вот тебя…

Юноша уже намеревался порубить меня на куски, но его остепенил властный окрик ихнего царя: