Опустошение Баала

Вот уже более ста веков Император неподвижно восседает на Золотом Троне Земли. Он — Повелитель Человечества. Благодаря мощи его несметных армий миллион миров противостоит тьме. Однако сам он — гниющий полутруп, разлагающийся властелин Империума. Жизнь в нем продлевают чудеса из Темной эры технологий, и каждый день ему в жертву приносят по тысяче душ.

Быть человеком в такие времена — значит быть одним из бесчисленных миллиардов. Жить при самом жестоком и кровавом режиме, какой только можно вообразить, посреди вечных битв и кровопролития. Слышать, как крики боли и стенания заглушаются алчным смехом темных божеств.

Это беспросветная и ужасная эпоха, где вы найдете мало утешения или надежды. Забудьте о силе технологий и науке. Забудьте о предсказанном прогрессе и развитии. Забудьте о человечности и сострадании. Нет мира среди звезд, ибо во мраке далекого будущего есть только война.

Утренние гонги уже звенели, когда у продавца воды Уйгуя начался еще один день тяжелой работы.

Уйгуй встал, полностью одетый, и направился облегчиться к самодельному очистительному аппарату в углу. На Баале-Секундус каждая капля воды драгоценна, из какого бы источника ни происходила.

В единственной комнате его дома помещались три кровати, стол, перерабатывающий аппарат и почти ничего больше. Старые грузовые палеты, застеленные истертыми одеялами для защиты от холода пустынными ночами, служили постелями. По пути к очистителю Уйгуй миновал свое величайшее бремя — сына-идиота. Мальчик ушел на испытания ордена, полный надежды, а вернулся лишенным мозгов.

— Вставай! Вставай, придурок! — Уйгуй пнул обутую ногу сына.

Мальчик забился, просыпаясь, и в страхе вскинул руки. Перепуганное лицо выглядывало между грязных пальцев.

— Поднимайся. — проворчал Уйгуй. — Рассвет близко — разве ты не слышишь гонги Ангела?

Он взглянул в окно из дешевого алебастра, вделанное в некрашеную глинобитную стену. Заря должна была уже просвечивать розовым сквозь камень. Вместо этого снаружи висела красная тьма.

Обычное утро холодное, но прекрасное, с безупречно чистым небом, окрашенным глубоким розовым отсветом Красного Шрама. Порой цвета столь совершенны, что Уйгуй засматривался и хоть ненадолго переставал думать, как сильно ненавидит свою жизнь.

— Впрочем, вряд ли ты понимаешь, — хмыкнул Уйгуй. — Красный Туман. И густой к тому же.

— Н-н-нам точно н-н-надо, па? — спросил мальчик.

Уйгуй оглянулся на него с искренней ненавистью.

— Д-д-да! — бросил он, передразнивая его заикание. — А теперь вставай! Мне нужна помощь, чтобы наполнить фляги, ты, проклятие моей старости, иначе я отдам тебя на милость Императора и наконец избавлюсь от обузы!

Уйгуй поправил грязную одежду и зашагал, ссутулившись, к двери из рассохшегося дерева, которая отделяла комнату от двора с товаром. Потянувшись к ручке, он схватился за спину и скривился от боли в костях; настроение испортилось еще сильнее.

— Будь добрее к мальчику. Он все-таки сын моей дочери, — прокаркал надтреснутый голос еще одного обитателя комнаты. Груда одеял на третьей кровати зашевелилась, открывая тонкие руки с узловатыми пальцами, и наружу выбралась женщина, еще более истощенная и сгорбленная, чем Уйгуй. — Он заслуживает хоть немного тепла ради ее памяти, раз уж ты не способен любить сына.

Старуха тяжело закашлялась, булькая горлом. Уйгуй оглянулся на нее с отвращением. Ее лицо изрезали глубокие морщины, сделав его похожим на косточку плода, словно вся приятная взгляду плоть истлела от времени и осталась лишь горькая, иссушенная сердцевина души, открытая всем.

— И где теперь твоя дочь, старая ты ведьма? — спросил он. — Мертва. Сгинула, оставив меня коротать век с идиотом и старой каргой.

— Ты жесток, — произнесла старуха. Язвы-карциномы покрывали ее лицо. Ей оставалось всего несколько месяцев, но она по-прежнему смотрела ясно и цепко. Уйгуй ненавидел ее взгляд. — Император покарает тебя.

Уйгуй оскалился:

— Мы все умрем от голода прежде, чем Император это заметит, если вы с твоим драгоценным внуком не подниметесь побыстрее. Мы должны быть у ворот прежде, чем они откроются на день.

Старуха снова укуталась в одеяла.

— Пришел Красный Туман. Сегодня не будет покупателей.

Уйгуй опустил ладонь на кусок металлолома, служивший дверной ручкой. Теперь он вытерся почти до полной гладкости. В юности хозяин откопал этот обломок в одном из разрушенных городов. Неопознаваемый артефакт утерянного райского прошлого раньше мог быть произведением искусства или частью удивительной машины. Да чем угодно. Теперь же он старый, Уродливый, сломанный и пригоден только для самой грубой работы. В точности как сам Уйгуй.

— Значит, будем голодать. Вставайте. Мы идем работать. — Он распахнул дверь, с грохотом ударив ею о стену, чтобы показать свою злость.