Опекун безумца

Самолет тряхнуло. Заныло сердце, как случается в предчувствии беды. Второй пилот скользнул взглядом по приборам и с неудовольствием заметил в углублениях обода высотомера пыль.

Внизу пилот видел город. Корк. Блеснули стрелы портовых кранов, стапели верфей плавно уплывали назад, переливались на солнце емкости нефтехранилищ. Мыс Мизен-Хед поднырнул под крылья и скрылся в облаках.

Гордон Кэлвин сидел в вертящемся кресле за тысячи миль от южного побережья Ирландии и нервничал. Он застыл, чтобы ничем не выдать волнения, и ждал сообщения из Европы. Он давно открыл пачку сигарет, но так и не закурил.

Еще не начав снижения, командир представил, как тянет реверс, как створки перекрывают сопла двигателей и мощные струи газов, направленные решетками по ходу движения, гасят скорость самолета.

В высоко вознесенной кабине «Боинга-747» весь фокус при посадке состоял в том, чтобы за кромкой взлетно-посадочной полосы определить ту точку, в которой колеса шасси коснутся бетонного покрытия…

Кэлвин посчитал, что чудом слышит, как тикает взрывное устройство, заложенное в багажное отделение «Боинга», плавно снижающегося у берегов Ирландии. В висках толчками пульсировала кровь, и, пожалуй, впервые Кэлвин отчетливо почувствовал, что нервы никуда не годятся и, похоже, он пошел вразнос. Телефон молчал.

Командир летного экипажа, внося различные поправки, прикидывал, когда начать выравнивание. Если на высоте сорока пяти футов входная кромка взлетно-посадочной полосы на мгновение окажется под носом самолета, значит, заход на посадку нормальный, если нет, самолет летит слишком низко. Командир, как и всегда, напоминал себе, что высота над входной кромкой есть функция угла наклона глиссады, когда… самолет разломился пополам.

Через пять минут позвонил телефон. Кэлвин поднял трубку и… через считанные секунды опустил. Скорее всего, ему сказали только одно слово.

На следующий день повсюду в мире газеты напечатали сообщения:

В семье Нейманов было принято завтракать вместе в одно и то же время. Юлиус Нейман владел ювелирными салонами по всей стране. Сейчас он сидел во главе стола. Его сухая, в коричневых пятнах рука, напоминавшая восковой муляж, потянулась к газете, успела нажать кнопку сенсорного переключателя — вспыхнул экран телевизора. Нейман зашелестел газетными листами.

— Погиб самолет, — губы едва разжались, каждое слово давалось старику с видимым усилием.

— Да, папа, — Ричард Нейман знал, что более пространный ответ вряд ли обрадует отца.

После первых за завтраком слов, произнесенных главой семьи, можно было говорить, впрочем не забывая, что каждое лишнее слово старый Нейман воспринимает как вызов себе.

По телевизору показали обгоревшую машину и четыре обуглившихся мужских трупа в ее салоне. Нейман отложил газету. Ричард проследил за взглядом отца: считалось хорошим тоном интересоваться именно тем, чем интересуется старший. Ричард Нейман знал: без отца он ничто; сестра Эмили не рассчитывала полностью унаследовать дело отца, так как догадывалась, что причитавшаяся ей доля, скорее всего, уже определена, поэтому держалась более независимо, хотя и учтиво. Юлиуса Неймана было за что уважать, он начал с нуля и взлетел высоко, ни разу не подпалив крылья, то есть не будучи замешан в скандальных делах или громких аферах, что вовсе не означало, будто во главе стола — безупречный человек; его карьера свидетельствовала не о чистоте помыслов, а лишь о том, что все ходы он рассчитывал правильно.

Диктор сообщил, что Гордон Кэлвин предстанет перед комиссией, расследующей причины гибели самолета.

— Кто он? — Старый Нейман вытер руки салфеткой. Ричард с готовностью ответил:

— Высокопоставленный сотрудник федерального бюро, контролирующего деятельность авиакомпаний. У него большие полномочия и… не меньшие возможности.

— Этот Кэлвин неважно выглядит.