Опасная красота. Поцелуи Иуды

ПРОЛОГ

То плавясь в пламени порочном,

То обжигаясь острым льдом,

Порхая бабочкою ночью,

И серой мышкой — днем…

Обман и страх, чужие игры,

И ночи, что полны безумств…

Огонь и лед, и как ей выбрать,

Когда так тянет к двум?

Коулу чужды безумства -

Коул дал строгий обет.

Но это то самое чувство,

Когда жаждешь то, чего нет,

Когда слово готов нарушить,

Стать рабом порочных страстей,

И продать бессмертную душу

За шарф, пахнущий ей.

(стихи автора)

Остановившись около двери его кабинета, я замерла. Я знала, что он там. Я знала, что большая часть сотрудников отделения ушла — рабочий день закончился. Поздно.

Но он был там. В своем кабинете — за стеклянной перегородкой, закрытой жалюзи изнутри. Он никуда не уходил. Каким-то болезненным десятым чувством я его отслеживала. И никогда бы в жизни не пропустила, если он прошел мимо.

Я бы ушла! Клянусь святыми небесами — это было все, чего я хотела. О чем, затаившись, тихо просила Господа, судорожно сжимая подлокотники своего кресла.

Пусть сегодня я просто уйду домой. Мой рабочий день просто закончится, как и десятки, сотни раз до этого. Пусть сегодня все обойдется…

Пожалуйста!

Но за полчаса до конца рабочего дня он позвонил по внутреннему телефону и велел принести дело Илие Метреску, которое забирал Шенк. Да, того самого Метреску, о котором последние дни кричали заголовки всех газет Предьяла, не иначе — у газетчиков в полиции завелся осведомитель. Откуда бы они тогда с таким удовольствием смаковали подробности его смерти?

У бедного Илие Метреску кто-то вырезал печень. И Кастор Трой, помощник начальника полицейского управления, желал в который раз ознакомиться с подробностями жизни и смерти несчастного.

Я ступила в его кабинет, прикрыв за собой дверь так осторожно, будто она была хрустальной и такой хрупкой, что от малейшего сотрясения разбилась бы вдребезги…

Но это я должна была разбиться вдребезги!

Я… я… я…

Разлететься на осколки с острыми гранями — как много лет назад раскололась перламутровая оправа маминого зеркальца. Изящная вещица, которая как магнитом влекла меня — десятилетнюю девочку в венке из жимолости, без спроса забравшуюся в мамину комнату…

Я думала, сплетение молочно-белых нежных цветов сделает меня хоть немного красивее. Но я ошибалась.

Уронив его, я так и осталась в холодной глади пухлощекой девчонкой, отчаянно ненавидящей себя. Узкие глаза. Нос картошкой. Толстые губы. Беспорядочно топорщащиеся в разные стороны волосы. Даже цветы утратили свою красоту и живость рядом со мной — красноносой безобразной жабой…

— Моника, я же столько раз говорила — нельзя заходить в мою комнату! Ну вот, посмотри, что ты наделала — разбила зеркало, которое подарила мне моя бабушка на восемнадцать лет! Испортила такую красивую, старинную и памятную вещь!

— Мама, я все исправлю! Я склею оправу так аккуратно, что будет незаметно!

— Нет. Вещь безнадежно испорчена.

— Офицер Трой, дело Метреску… — негромко прошептала я, изо всех сил прижимая к себе папку, как будто не желая расставаться с ней и ища в ней свое спасение. — Я могу идти?

Положить на его стол, не поднимая глаз, и — прочь из проклятой комнаты! Он ведь не просто так захотел изучить подробности поздним вечером, когда почти все другие сотрудники, включая самого комиссара, уже ушли.

Не просто так?!

— Моника… — вместо ответа с удовольствием протянул он, не сводя с меня глаз. — Забавное имя — напоминает сливочную помадку с клубничной начинкой. Такое нежное, мягкое… Такое ароматное и податливое. Просто тает на губах. Моника…

Никакой субординации. Он знает, что может говорить все, что угодно. Может делать все, что угодно. А меня…

Меня просто трясет.

Плевать он хотел на бедного Илие Метреску, вот что. Но почему я не удивлена? И почему, когда Кастор Трой произносит мое имя, что-то тягуче отдается внутри? Что-то темное и обволакивающее, омерзительное и сладкое, как десерт, от которого, несмотря на его приторность, невозможно отказаться…

Помощник комиссара вольготно развалился в кожаном кресле, положив ноги прямо на стол. Стрижка «под фрица», радужка темно-карих глаз мерцает буроватым блеском, а на тонких губах играет его всегдашняя усмешечка.