One way ticket

Он копал уже минут сорок. Земля была мокрой и вязкой, и он с трудом выдирал лопату. Вдали, под тёмно-пепельным небом темнела голая роща, в роще хрипло каркало вороньё, и всё вокруг было пропитано сыростью и увяданием. Родная и проклятая земля, думал он. Родная и проклятая. Ладони горели от мозолей, и ныла поясница, но он работал не разгибаясь, без отдыха, потому что знал: это — в последний раз. Он копал у дороги, за полосой чёрной полыни, на самом краю пашни. Дорога — избитый, ухабистый, в грязи и глине просёлок — вела неведомо куда и неведомо откуда. И тысячу лет, казалось, по ней уже никто не проезжал, кроме тех, конечно, кто уезжал навсегда. Он не знал точно, где это место. Он мог и ошибиться. Может быть, мертвец лежит на пару шагов дальше вдоль просёлка. Может быть, ещё дальше. Понадобится экскаватор, чтобы найти его, вырыв вдоль просёлка траншею. Но нет экскаватора. Только эта тупая лопата. Он посмотрел на низкое седое небо. Уже вечер. Куда-то летит вороньё, и хрипло каркает. И нет уже дороги назад: отсюда не выберешься. Он вновь взялся за лопату. Яма становилась всё глубже, ещё немного, и можно бросить работу: так глубоко они не могли его зарыть. Ночью, пьяные, да ещё торопились… Он выбрался из ямы и присел прямо на мокрую глину. Поднялся ветер и завыл, и засвистел над пустой бесполезной ямой. Он посмотрел на свои обезображенные работой руки. Неужели это те же самые руки? Те же, что и семнадцать лет назад? И можно ли надеяться на возвращение? Он поднял лопату и побрёл по просёлку к деревне. Тихо было в деревне и не пахло жильём. Заколоченные дома, рухнувшие заборы, дикий лопух — как южное дерево алоказия. Он прошёл по заросшей травой улице мимо тёмных домов. Выбрал самый маленький, прочный, открыл припёртую доской тяжеленную дверь. Скользнул взглядом по полуразвалившейся печи, по убогой комнатёнке, по сбитым в кучу самодельным плетёным половичкам. Выбирать, конечно, не приходилось. Он прошёл по заскрипевшим выгнутым горбом половицам, разобрал половички и лёг на них, устроившись поудобнее. Надо было отдохнуть. Завтра ему снова предстояло копать. Как тогда, семнадцать лет назад.

Они вовсе не хотели убивать. Какое там! Просто они были пьяными и грузовик плохо слушался руля на скользкой размытой дороге. А путник появился внезапно. И всё произошло быстро, быстрее, чем можно это описать, даже если быть предельно кратким. Просто в какой-то миг прямо перед капотом появляется из темноты белое — совершенно белое — лицо и тут же исчезает. И всё. Только грузовик тряхнуло, но это мог быть и обычный ухаб. Они громко разговаривали, стараясь перекричать громко оравшее радио. Шёл концерт по заявкам водителей, шофёрская передача, и по чьей-то просьбе передавали знаменитую песню One way ticket в исполнении «Ирапшн». Можно себе представить. В такой суете, и радио на полную мощь, и в кабине ЗИЛа трое — повернуться негде, так что когда из тьмы вынырнуло и пропало белое лицо и грузовик тряхнуло, никто толком и не понял, что что-то случилось. Это лицо могло и привидеться — мало ли, с пьяных-то глаз. К тому же они торопились, и им было отчаянно весело, и негритянка надрывалась — One way ticket, one way ticket, one way ticket to the Blue! Они возвращались несколько часов спустя, ехали домой, уже почти протрезвевшие: ничто так не разгоняет хмель, как смертный бой с превосходящим противником под одиноким фонарём на пустынной деревенской улице. Им досталось. Водитель не мог управлять грузовиком — заплыли оба глаза — и за руль сел самый молодой из троих, пострадавший меньше всех. Видно, деревенские пожалели его, или же просто не посчитали серьёзным противником — накостыляли по шее, сбили с ног и оставили лежать в грязи. Он полежал, подождал, пока драка не закончится, а потом присоединился к товарищам, позорно бежавшим с поля боя.

— Ниче, мы их, падла, достанем, — утешал его тот, который пострадал больше других. Он едва шевелил распухшими губами, едва видел, едва слышал, но петушился и храбрился за троих. А потом свет фар высветил на разбитой дороге разделённое пополам тело с раскинутыми руками и белое-белое лицо. Молодой затормозил. Тот, что едва видел и слышал, выматерился, а третий ударился лбом о крышку бардачка. А потом все они уставились на дорогу, туда, где светилось белое, вдавленное в грязь лицо. Они долго выбирались из кабины, переругивались вполголоса, а когда вылезли и встали над раздавленным двойными колёсами трупом, молодой сказал:

— Братцы, а ведь это мы его… Мы, а?

И все тут же вспомнили что-то такое, пригрезившееся здесь, на дороге, несколько часов назад: они мчались весёлые, орало радио, был ухаб и было ещё что-то.