Он пришел издалека

— Никогда не любил календарей, — равнодушно процедил Берини, озирая застывшую тундру. Месяцев через шесть, если на Марсе можно вести речь о месяцах, солнце сдвинется на север и растопит все в жидкую кашу. Впрочем, только днем; ночью каша будет снова схватываться льдом. — Завтра четвертое, — добавил он.

— Что четвертое? — спросил Эмди.

Объяснить было трудно, даже Эмди — лучшему, что можно купить за деньги. Собственно, он лучший из лучших, второго такого не было и не будет — слишком ненадежен процесс производства.

Даже круглый мяч — простейший доступный человеку объект: одна поверхность и одно измерение, диаметр — даже он подвержен отклонениям от сферичности и поверхностными шероховатостям. Даже если на глаз их не увидишь, на функциях непременно скажется.

А когда доходит до более сложной продукции, отклонения разрастаются до бесконечности. Можно их сгладить, получив стандартный продукт, можно оставить и списать товар вторым сортом. И совсем редко отклонения складываются так, что дают продукт превосходного качества — такой, как Эмди.

Но объяснить ему было трудно.

— Это дата, — сказал Берини. — Следующий день после третьего июля. В Америке это праздник.

Все было не так просто, но об этом он промолчал. Речь даже не о фейерверках, теплых ночах и жарких днях, не о пикниках над рекой. Речь о жизни в сложной культуре, в отклике на нее. Но этого Берини не взялся бы объяснить роботу.

— Июль, — повторил Эмди. — В Америке. Там это лето.

— Вот это точно, — подтвердил Берини, пиная пяткой промороженную землю. — Добрые летние деньки.

— Но окажись вы в южном полушарии, на Земле была бы зима, — продолжал Эмди. — Вы и тогда отмечали бы праздник?

— Может, отмечал бы, а может и нет, — сказал Берини. — В любом случае он всегда приходился бы на одно время года — на зиму в Южной, на лето в Северной Америке. — Он смотрел на равнину, больше всего напоминавшую перепаханную и застывшую красную тюрю. — А на Марсе все съезжает. Откуда детишкам знать, к чему относится Четвертое.

— Вы подразумеваете марсианский год, 1, 88089 земного, грубо говоря 686 суток, — проговорил Эмди. — Я понимаю вашу мысль. Каждый праздник смещается относительно времен года.

Фактов в голове у Эмди хранилось больше, чем у большинства людей. Среди прочих запасов имелось и приличное знание психологии. Понятия культуры там не было, потому что она роботу ни к чему.

— Вот-вот, — сказал Берини. — Нынешнее Четвертое июля выпадает на зиму, следующее — на лето. В голове не укладывается.

— Мне представляется удобным используемый нами марсианский календарь, — проговорил Эмди.

— Год разделили на возможно более равные четверти и месяцы соответственно сезонам. Расставьте свои праздники как земные, увеличив соответственно промежутки между ними. Тогда Четвертое июля всегда будет приходиться на летний сезон.

— Чушь, — бросил Берини. — В Новый год мы ловим вещание с Земли, слушаем, как они веселятся. Что же мне, откладывать праздник на добрых двадцать месяцев только потому, что я живу на Марсе? Как же, как же! — Он вздрогнул. Теплокостюм висел на нем мешком. Назвали его громко, но неудачно — особого тепла этот костюм не давал. Но и закоченеть не позволял, а на большее марсианской зимой надеяться не приходится.

— Марс — трудная планета, бросающая нам вызов, — снова заговорил эмди. — Вы должны быть готовы к необходимым компромиссам.

— Для тебя все — вызов! А для меня он просто новое место работы, и, кстати, бывали у меня и получше. — Берини помолчал. — Было бы не так плохо, только уж очень здесь все другое.

Возможно, Эмди не слушал. Возможно, продолжал слушать, обдумывая что-то еще. Он мог и то, и другое, по обстоятельствам.

— Смотрите! — сказал он, указывая на основание утеса по ту сторону долины. Берини взглянул; у него было хорошее зрение, он различал отверстие шахты — и больше ничего.

Но туда же смотрели глаза получше человеческих.

— Авария, — проговорил Эмди. — Я нужен там.

Бегал Эмди неуклюже — зато быстро. Берини, далеко отстав, последовал за роботом.

Гардазу вынесли наверх последним и слишком поздно. Ничего бы не изменилось, найди они его первым, но так было хуже, потому что чудилось — приди спасатели на несколько минут раньше, все было бы иначе. Эмди мог бы их разубедить, но промолчал.

Гардазе, на самом деле, нечего было делать в шахте. У него была своя важная работа, но потребовались руки на сверхурочную для людей и роботов, вот Гардаза и вызвался добровольцем. И рухнувшая в шахте кровля рухнула на него.

Эмди выслушал его стетоскопом. Он был сделан для этой работы, и в конструкции предусмотрели все необходимое. Лицо робота было серьезно — как всегда.