Октябрь маслом

В конце лета мы переехали в штат, девиз которого «Добродетель, свобода и независимость», в безнадежную провинцию, названную городом больше ста лет назад только благодаря нефтяной лихорадке. Меньше десяти тысяч человек, которые так или иначе связаны друг с другом: чей-то сын обрюхатил чью-то дочь, мужья подрались в одном из двух баров, провонявших скисшей пивной пеной, и, конечно же, почти все мужчины работали на заводе, который дымил так, что в подобные места надо приезжать умирать, а не жить. Зато с выбором школы гениально просто – она единственная, где директор – мисс Аллен – торчит в своем кабинете лет двадцать и отчитывает провинившихся учеников, клацая выдающимися вперед зубами, нет бы вовремя выйти замуж или исправить прикус. По своей воле я б в такую дыру никогда не приехал. Но у меня еще даже не было водительских прав, чтобы спорить с отцом, получившим хорошую должность на экологически-отвратительном предприятии.

Мы вообще-то часто переезжали, отец – махровый карьерист, потому таскал семью за собой из штата в штат, из захолустья в глушь. Оттого я никак не мог войти в состав школьной команды по бейсболу и научился быстро заводить не друзей, но приятелей, ибо отец и не думал присесть на одной из ступенек карьерной лестницы и наконец-то выдохнуть. Матери было намного проще, ведь все равно в каком штате нафаршировать индейку, потушить фасоль или испечь кексы. Правда, после нескольких месяцев на севере Аляски пристрастилась к горячительным напиткам и сериалу «Отчаянные домохозяйки», перестала ходить к маникюрше и стала носить удобную обувь без каблука, в шатком мире джина и виски важна устойчивость, тут не поспоришь.

Дом у нас по здешним меркам был просто отличный. Двухэтажный, с винтовой лестницей, большим гаражом. И находился рядом и с торговым центром, и супермаркетом, и с барами, и с церковью, и со школой, и с кладбищем. Зато подальше от ядовитого дыхания завода. Из окна моей комнаты открывался вид на лес. Не такой как на отфотошопленных фотках с горнолыжных курортов. Тощие клены, полулысые сосны, густые папоротники, ржавые ручьи, всегда влажный мох, каменистые пригорки и овраги – черные, зияющие, жутковатые, как пустые глазницы индейских мумий, но так и манящие заглянуть вглубь. Ни птиц, ни ежей, ни косуль. Да что там! Я не нашел даже беличье гнездо или муравейник. Единственный существом, издающим звуки был ветер: гудел в ельнике, трещал, запутавшись в кустах бузины, или тоскливо скулил в оврагах. Отличное местечко, чтобы впервые покурить травку!

Еще более унылой оказалась церковь. Хорошо, что родители были умеренно верующими людьми, иначе сидеть бы мне каждое воскресенье на жесткой скамье в рубашке с длинным рукавом, в черных тупоносых ботинках, без «Орбита» и телефона и зевать, слушая длинные проповеди. А так седьмой день недели мать обычно посвящала сладкой выпечке и односолодовому, а отец – счетам и подержанному, но любимому «Chevrolet Cobalt». Но по приезду в каждый новый карьерный пункт отца мы в первое же воскресенье непременно посещали церковь, чтобы двуногие эндемики не думали о нас нехорошие вещи. Тогда-то я и увидел впервые, кто в этом городке настоящий бог, а кто просто идол в терновом венце.

Мы сидели рядом с соседями – мистером и миссис Баркли – одинаково рыжими и некрасивыми, с немигающим птичьим взглядом, и их выводком веснушчатых погодок, только старшая и очень хорошенькая Сэнди казалась подкинутой в это гнездо. Проповедник говорил то за инкрустированного деревом Сына, то за его Мать, то за Отца. Не Иосифа, а того, который осчастливил бездетную Марию самым непорочным образом. Причем проповедник озвучивал главных библейских персонажей разными голосами. Со стороны сильно смахивало на репетицию благотворительного спектакля одного актера, которым гастролировал по заведениям с мягкими стенами. Но горожане слушали с явным интересом и дружно пели «Аллилуйя». Пока не вкатился четырехколесный Элвин Барнс, управляемый своей бабушкой – Донной, ее тут все называли запросто, безо всяких мисс-миссис.

При виде инвалида в коляске и Донны, намертво зашитой в черное платье без единой пуговицы или молнии, семейство Баркли синхронно вскочило, благостно улыбаясь и уступая место.

– Прости, Элвин, прости, Донна! Обычно вы приходите до начала проповеди, – зачем-то оправдывались Баркли-старшие. – Как дела, Элвин?

– Какие могут быть дела со сломанным позвоночником? Не побегать, не поиграть, даже в туалет нормально не сходить, приходится пить слабительное почти каждый день, – ответила за внука Донна и пристально посмотрела на Сэнди. – Неплохо было бы снова позаниматься с Элвином математикой, как думаешь?