Огонь и вода

Леон Штрих сидел за большим дубовым столом и задумчиво глядел на чистый лист бумаги.

Раньше ему писалось легко. Закинув в голову мысль, он не спеша обкатывал ее, чувствуя, как она превращается в строчки, которые надо лишь положить на бумагу. Но сейчас он никак не мог сосредоточиться: стоило ему закрыть глаза, как он тотчас видел перед собой лица своей жены и двоих детей, сына и дочки.

Он не видел их уже скоро год. Вынужденный спешно бежать из Зурбагана, он осел по эту сторону границы, вне досягаемости длинных рук и всевидящего ока тайной полиции. Все шесть лет после окончания проигранной войны черно-желтые таили зло на соседей; отношения между странами оставались напряженными и сейчас, так что Штрих не опасался, что его выдадут родным властям. Но жить в городе, откуда каждый день, строго по расписанию, уходят в Зурбаган поезда, и знать, что купив билет утром, он мог бы увидеть семью в тот же вечер, успев домой если не к обеду, то к ужину, было для него столь же мучительным, как тюрьма.

Он помнил звонок в дверь тем давним вечером. Они собрались все вместе пить чай — на столе, покрытом чистой скатертью, сверкал блестящий самовар, блестели вынутые из буфета фарфоровые чашки, стояли вазы с конфетами и печеньем. Но торопливый, взъерошенный человек, вызвав Леона в прихожую, назвал пароль и сказал, что товарищ Первый срочно требует прибыть по чрезвычайно важному делу. Извозчик уже ждал под окном; надев пальто и шляпу, Штрих обнял жену и поцеловал детей, сказав что вернется часа через полтора, зная время на дорогу туда и обратно и обычную продолжительность их бесед. Но Первый, даже не позволив Штриху снять пальто, обрушил на него ошеломляющую новость. Есть серьезные опасения, что в организацию проник провокатор, и в самые ближайшие дни последуют аресты. Возможно инкогнито Штриха уже известно полиции, поэтому товарищ Второй — Штрих никак не мог привыкнуть к своему псевдониму — должен немедленно уехать. Вот паспорт на новое имя, деньги на первое время, и билет на поезд, отправляющийся через четверть часа. Извозчик ждет, спешите. Встретимся в… — тут Первый, оглядываясь на дверь и окно, тихо назвал адрес в городе по ту сторону границы.

Штрих пытался возражать. Он хотел ехать вместе с семьей — на что Первый ответил, что это будет слишком заметно и хлопотно, полиция же не дремлет. К тому же возможно, жандармы уже ждут Штриха на квартире, так что товарищ Второй обязан подчиниться решению комитета, не ставя своих личных интересов выше общего дела.

Леон не мог устоять против такого напора. Тот же извозчик отвез его на вокзал за минуту до отправления поезда. Он сел в вагон без вещей; даже необходимые туалетные принадлежности ему пришлось тогда покупать по прибытии в город, где жил он и сейчас.

Он думал, что это не надолго. На две, три недели, максимум на месяц. Однако Первый, приехав через два дня, нашел, что руководству организации удобнее и безопаснее находиться вне досягаемости полиции, возвращаться же по ту сторону границы должны лишь люди, занятые практической деятельностью. И как ни просил Леон вывезти сюда семью или самому вернуться, если опасность миновала, Первый оставался непреклонен. Партия — не синекура, устраивающая личные дела своих товарищей. Революционер должен иметь в жилах огонь, а не обывательскую водичку, которой лишь и простительно сейчас по-мещански тосковать о семейном уюте. Любое другое мнение, не говоря уже о поступках, будет считаться дезертирством и изменой. И товарищ Второй еще более рядового члена организации обязан думать прежде всего об успехе общего дела, а не о личных шкурных интересах.

Он написал жене сразу же по приезду. И вопреки категорическому запрету Первого, указал в том письме свой обратный адрес. Больше всего он боялся, что Зелла не поверит ему, приняв его слова за обычную ложь сбежавшего к другой. Но от нее пришел ответ — она верила и ждала. С тех пор они часто писали друг другу. Но тем чаще приходили письма, тем больше ему хотелось видеть Зеллу и детей — маленькую Зеллу и Леона.

Мальчика зовут, как и его, Леон, но прозвище у него "Брандахлыстик". Он начал читать четырех лет. Он делает очень хорошие маленькие лодки и обожает музыку. Девочку зовут, как мать — Зелла, а прозвали ее "Муму" — потому что она, когда была совсем маленькой, складывала губки в трубку, и вместо "мама" у нее выходило "муму". Оба черноволосы, оба очень добры. Оба страшные шалуны. Оба прекрасны.