Огненная колесница Гелиобала

Уважаемая редакция!

В одном из недавних номеров вашего журнала[1] обсуждалась гипотеза об участии космических пришельцев в строительстве храмов Баальбека. В действительности дело обстояло так…

— Непостижимо, как эти финикийцы ухитрялись ворочать такие глыбы, а тем более поднимать их на высоту до полуста локтей, — сказал инженер. — Иные утверждают, что и до ста. Сам я, впрочем, не видел и свидетельствовать не берусь.

— Должно быть, до ста — это в Пальмире, — заметил центурион.

— Не знаю, — рассеянно отозвался инженер, не желая отвлекаться от волнующей его мысли. — Ну, хотя бы эта, — сказал он, постучав по каменной плите, которая послужила им скамьей. — В ней весу не меньше чем в пяти колоннах Фламиниева цирка. И знаешь, где она была? Подпирала перекладину, на которой возвышалась фигура Ваала. Нам, с нашей первоклассной современной техникой, пришлось повозиться с неделю, чтобы в целости опустить ее на землю и перенести в эту часть храма.

— Все равно они дикари, темный, коварный, невежественный народ. В жертву своему проклятому идолу живых младенцев приносили. — Центурион усмехнулся. — Что там говорить, у них даже терм не было, вот уж, воистину, животные.

— У них было море, — отпарировал инженер, — волны понта куда очистительней и полезней, чем тухлая вода наших превосходных акведуков. Кроме того, — ехидно добавил он, — эти первобытные дикари, эти животные едва не обрубили крылья римскому орлу. Не знаю, чему вас учат в военных академиях, но, видимо, общее представление о Каннах у тебя должно быть, мой любезный центурион?

— Мы их раздавили и дотла разрушили их гнездо. Какое имеет значение, сколько ставок ты проиграл, если кон за тобой?

— Да, конечно, только для этого понадобились три войны, два Сципиона Африканских и что-то около ста тысяч римских жизней.

Центурион фыркнул. Его смешили и раздражали штатские суждения о войне. Может быть, господа пацифисты укажут другой способ защитить вечный город? Небось, когда по форуму пронеслось «Hannibal ante portas!»[2], эта публика, наложив в штаны, помчалась требовать всеобщей мобилизации, чрезвычайных полномочий консулам, беспощадной расправы с отложившимися италийскими союзниками. Теперь, когда порядок наведен и Рим всей своей необоримой мощью стоит на страже мира, каждому вольготно рассуждать о вреде милитаризма. Центурион остро ощутил несправедливость мироустройства, поскольку отдал ратному делу без малого три десятка лет и видел в нем не только профессию, но и долг, призвание, до некоторой степени — историческую миссию.

— Это в тебе говорит происхождение, — неожиданно нашелся он; к нему начало возвращаться благодушное настроение.

— Я римский гражданин, — возразил инженер.

— Не на сто процентов, у тебя мать гречанка.

— Гражданство не измеряется процентами.

У центуриона в запасе было множество аргументов, уж что-что, а тему зловредного эллинского влияния он мог считать своим коньком. Два карательных похода в Македонию, годовой постой в Пирее, бесконечные дискуссии с местной интеллигенцией — все это была отличная школа. Но здравый смысл подсказывал, что не следует заходить слишком далеко. Инженер послан из центра, вполне вероятно, что у него есть связи в военном ведомстве, а может быть, кто знает, знакомства при дворе. Солдаты нужны всегда, но в мирные времена больше благоволят строителям.

Центурион нарочито громко зевнул, как бы извещая собеседника о своих миролюбивых намерениях.

— Уж очень палит, — сказал он, прикрываясь ладонью от солнца. — Вот когда бы море не помешало. Странно, почему это финикийцы, вопреки обыкновению, возвели храм так далеко от побережья.

— Это был не только храм, но прежде всего — крепость. Видимо, место выбиралось с расчетом защитить приморские центры от набегов с тыла.

Они находились в центре огромной строительной площадки, на искусственной насыпи, откуда удобно было наблюдать за ходом работ. Не так просто было понять, чем здесь заняты люди — стройкой или разрушением. Одни разбирали стену старинной кладки, другие, идя едва ли не по пятам, возводили новую. Чуть в сторонке, под соломенным навесом расположилась мастерская по обработке камня его тесали, придавая нужный размер, высекали рисунок, чаще всего два-три штриха, которые казались простым узором и лишь вместе со штрихами на других плитах складывались в фигуры людей и богов. К мастерской примыкали литейный цех, кузня, фабрика по обработке дерева, десятки других предприятий, вплоть до отряда полевых кухонь и цепочки воинских постов, раскинувшихся на окраинах строительной площадки. Впрочем, и за ее пределами можно было обнаружить кое-какие наспех сколоченные сооружения — трактиры, маркитантские лавки, публичные дома, владельцы которых слетались в Гелиополис, бывший град Ваала, со всего финикийского побережья в расчете на щедрость римских легионеров и безрассудную расточительность скульпторов, художников, мастерового люда.