Одна шестьсот двадцать седьмая процента

Прищурив и без того узкие недобрые глаза, Китаец тщательно перетасовал колоду. Завершил тасовку залихватской врезкой и размашистым полукругом двинул колоду по столу Гнилому – подснять. Продемонстрировав фиксатый, траченный кариесом оскал, Гнилой выполнил съём, по-жигански чиркнул спичкой о ноготь, поднёс прикурить Ершу и прикурил сам.

Морщась от смрадного дыма дешёвого босяцкого курева, Китаец раздал. Игра шла уже третий час, и пока ни одному из троих не удалось ни ухватить за горло шалавую девку Фортуну, ни закентоваться с её родным братцем – пижонистым мальчиком Фартом.

– Прошёлся, – Ёрш небрежно бросил в центр стола видавшую виды купюру.

– Дал и я, – поддержал Гнилой, уравняв ставку. – По лобовой хожу, по тузу.

– Кайся, грешник, туз в лобешник, – усмехнулся Китаец. Прикрыв свои карты ладонью, он уколол их взглядом из-под блатного прищура. Побарабанил пальцами по столу, изображая нерешительность, и сказал: – Десять в гору, господа фраера.

Китаец отсчитал десяток купюр из лежащей перед ним стопки и вальяжно бросил их в банк.

– Замерил, – без раздумий уравнял ставку Ёрш.

Теперь настала очередь Гнилого. Мусоля в губах наполовину скуренную сигарету, он изучил свои карты, покивал нечёсаной башкой и сказал:

– Десять и сто по рогам.

– Зарыл, – сдался Китаец, бросив карты в колоду. – Сражайтесь, пацаны, наша не пляшет.

– Сто, и тебе… – Ёрш замялся, затем решительно сгрёб лежащие перед ним деньги и, не считая, двинул в банк. – И тебе всю мебель.

– Всю мебель, говоришь? – Гнилой подарил партнёру тусклый взгляд невыразительных, вечно слезящихся от трахомы глаз. – А если я оберну?

– Не пугай, пуганый, – жёстко проговорил Ёрш. – Лавэ есть? Оборачивай.

– Лавэ? – Гнилой жадно затянулся и выпустил дым через нос. – Лавэ-то есть. Он достал из внутреннего кармана засаленного пиджака внушительную пачку долларов. – Зелёные, – констатировал Гнилой. – Здесь двадцать кусков. Потянешь?

– Ни себе хрена, – присвистнул Китаец. – Ни хрена себе заварили секу.

– Сека губит человека, – согласился Гнилой. – Так потянешь?

Ёрш вновь проверил пришедшую комбинацию.

– Проиграю – должен буду, – угрюмо сказал он. – Ставь.

– В долг здесь не катают, – Гнилой заплевал окурок и бросил его на пол. – Если засадишь, ответить придётся.

– Как ответить?

– Как положено – отработаешь, – Гнилой повернулся к Китайцу. – Прав я?

– Прав, – подтвердил тот. – Просадишь – отработать придётся. Дело тебе найдём.

– Ну!? – насмешливо спросил Гнилой. – Годидзе?

– Пошло, – выдохнул Ёрш. – Ставь бабки на кон.

Не люблю я ночные смены. Впрочем, кто их любит, разве что стажёры, но у них нелюбовь к ночным сменам ещё впереди…

– Здравствуйте, Олег Саныч, – не дала додумать Галка. – Что-то вы сегодня, мне кажется, немножко помятый. Не выспались? А может быть, – Галка сделала страшные глаза, – вам кто-нибудь мешал спать? Точнее, мешала?

Ох уж, эти стажёры. Тот факт, что большинство сотрудников "Ангехрана" ни с кем не спит, от них скрывают. Вернее, не то, что скрывают. Шила, как известно, в мешке, тоже, как известно. Так что не скрывают, а, скажем так, замалчивают. Потому что рано или поздно стажёры станут сотрудниками. И скорее рано, чем поздно. Не все, конечно, и даже не половина. Меньшая часть. И совершенно ни к чему делать эту часть ещё меньше, запугивая молодняк слухами о, прямо скажем, скудной, а то и вообще никакой интимной жизни будущего ангехранца.

– Кофе сотвори, – попросил я и, обогнув Галку, двинулся в диспетчерскую. Семён, мой сменщик, едва сдерживая зевоту, пожал мне руку.

– Ну как? Красные в городе? – отпустил я дежурную шутку.

Красным светились точки на экране монитора, отображающего карту района. Светились лишь в том случае, если индикатор клиента диагностировал критическое состояние. То, в котором тот становился опасным для окружающих. Именно в тот момент, когда жёлтая точка краснела, и начиналась наша работа. С жёлтым цветом мы не боролись. Он означал, что клиент потенциально готов покраснеть, но пока что лишь потенциально. Ну, а специфика наших подопечных такова, что когда жёлтый цвет менялся на нейтральный зелёный, куратор лишь пожимал плечами в недоумении. Адекватное состояние клиентам "Ангехрана" было, мягко говоря, несвойственно.

– Всё как обычно, – устало сказал Семён. – Среднестатистически. Восемь покраснений за день. Одно серьёзное, остальные так, чепуха.

– Что за серьёзное? – лениво поинтересовался я.

– Да Баран ширнулся и вылез поутру из притона. С пером.

– Баран, Баран… – принялся вспоминать я. – Это такой рыжий верзила, отмотавший червонец за вооружённое ограбление?

– Да нет. То Козёл, – у Семёна была феноменальная память. – Он же Козлов Иван Николаевич. А Баран – педофил, развратник, пятнашку строгого мотал.

– Вспомнил, – сказал я. – Давно не слышно было сволочуги. Выполз, значит, на свет божий. И что?