Один из многих на дорогах тьмы

Елизавета МАНОВА

ОДИН ИЗ МНОГИХ НА ДОРОГАХ ТЬМЫ...

Мрак души моей не рассеет свет,

Равнодушный гнев не смягчит мольба.

На дорогах тьмы мне спасенья нет

Сам себе я суд, сам себе судьба.

"Ведь не станете вы отрицать того, что дороги

этого мира полны как живых, так и мертвых?"

Ли Фуянь "Подворье предсказанного брака"

"Нет более мучительного наказания чем не быть

наказанным"

Акугатава Рюноскэ

1. КАКАЯ-ТО ИЗ СМЕРТЕЙ

Он уже знал, что жизнь эта будет недолгой, потому что проснулся в избитом, переполненном болью теле.

Боль не имела значения, существование тоже. Он просто лежал и ждал, пока станет понятно, кто он здесь и как предстоит умирать в этот раз.

Когда рождаешься, это занятней. Ты кем-то рождаешься, живешь, и только потом, перед самой смертью, вдруг вспоминаешь, кто ты такой и сколько раз уже умирал.

"Значит, скоро, - лениво подумал он. - Что-что, а смерть его всегда была не приятной. И - самое скверное - всегда не последней. А будет ли когда-то последняя смерть?" Но и это тоже уже почти безразлично. После сотни смертей становится все равно. Если что-то и важно - так только это мгновение, пока ты - это ты и остаешься собой. Был ли я в первой жизни в чем-то виновен? Если да - то это давно потеряло смысл. "Когда наказание несоразмерно с виной... а если и соразмерно? - подумал он. - Если я забрал столько жизней, что мне предстоит много тысяч смертей?" Но это тоже уже не имело смысла, и, кроме боли. теперь появился свет. Не радостный тусклый свет, рассеянный чем-то черным. "Решетка, - подумал он, - я в тюрьме", - и сразу же боль обозначила губы.

Он медленно поднял тяжелую руку, другая рука потянулась за ней. Наручники. Этот я - не тихоня. И новая боль - поднять голову и осмотреться. Нет, не тюрьма - темница. Мокрые стены в зеленых потеках, грязь и сырая вонь...

Он попробовал - и улегся опять. Этому телу слишком много досталось. Кто бы ни был в нем до меня, он не скучал в последнее время.

Шаги. Уже за мной? А впрочем, и это не страшно: скорее начнут быстрее кончат.

Нет. Только двое. Вдвоем бы они не пришли: меня предстоит нести. Тюремщики. Двое? Значит боятся.

Ввалились и осмотрительно встали в сторонке - тот, кто был до меня, заставил себя уважать. Тюремщики. Это свои ребята, я столько их повидал в бесконечных смертях. Бывали скоты, но бывали и люди. Ну, эти посередине. Возможно, как раз они обрабатывали меня. Плечистый верзила и бородатый крепыш. Да, если они, все понятно.

- Ну? - сказал бородатый второму. - Проспорил? Энрас помрет путем!

- И тебе того же желаю, - ответил узник спокойно. - Да поскорее.

Верзила поймал бородатого за плечо, легонько отдернул назад и объяснил добродушно:

- Он по простоте. Не серчай.

- Когда? - спросил узник, и они озадаченно переглянулись.

- Почему-то я не расслышал. Голова болела, что ли?

Они переглянулись опять, и верзила ответил смущенно:

- Завтра о полудне, господин. Ежели чего желаешь... оно не велено... ну, да...

- Воды! - приказал он. - И чтоб до завтра я никого не видел.

- Энрас! - грубо сказал бородатый. - Тут твоя баба...

- Никого!

Теперь они уберутся, и я останусь один. Почти не бывалый подарок побыть собой и с собою наедине.

- Господин! - тихонько сказал верзила. Почему-то они не ушли. Стоят у двери и смотрят, и в глазах их страх и жестокое ожидание. - Это правда?

"Что?" хотел он спросить, но не спросил. Эти жаждущие глаза, эти бледные, потные лица...

- Да, - сказал он, - или нет. Узнаете, - и отвернулся к стенке. А когда, наконец, стукнула дверь, боль улыбки опять шевельнула губы. Занятное наследство он мне оставил. "Кто он был, этот Энрас?" - лениво подумал он. Кажется это будет поганая смерть.

Рядом стоял почти полный кувшин с водой; он с трудом подтянул его скованными руками, долго пил, а потом стал устраиваться поудобней. Это тоже искусство - уложить избитое тело так, чтоб боль стала вялой и даже приятной. Наслаждение ничуть не хуже любви - миг, когда утихает боль.

Нет, подумал он, я просто забыл. Если я наказан, подумал он, это глупо вдвойне - я не страдаю. Страх отмирает, а к боли я так привык, что без нее мне чего-то не хватает.

Он лежал и глядел на серый квадрат, рассеченный темной тенью решетки, и какие-то смутные воспоминания не спеша перепутывались внутри. Все его жизни давно перепутались в нем. Он не знал, какая из них была первой и какая из них была. Лица, улицы, корабли, грохот бомб, пение стрел... тишина.

Тишина подошла и наклонилась, положила руки ему на лицо, и опять колесо, оно катится мне навстречу: колесо из огня, колесо из звезд; тяжело проминая мякоть тьмы, оно катится на меня, и беззвучный стон - это те, кого оно раздавило, и сейчас... боль! боль! жуткий треск раздираемой плоти, а когда оно прокатилось по мне, я поднял голову и засмеялся. Я раздавленный, я - убитый, все равно я смеюсь над тобой! И тогда оно зашаталось, накренилось... нет, оно катится дальше, но когда-нибудь, может быть...