Очередь

Лариса Борисовна положила ручку, взяла колпачок, лежавший справа, навинтила, положила ручку прямо перед собой, заложила руки за голову, потянулась, выгнулась, как кошка — только вперед, закинув голову и плечи, — потянулась без звука, тихо, потом с силой, а вовсе не безвольно, бросила руки вниз, вдоль тела, почти к самому полу, словно стряхивая с них воду. Может быть, и правда она стряхивала ту воду, которая, пожалуй, слишком заливала что-то нужное и действительно важное в диссертации. Ясная мысль работы была уже исчерпывающе изложена в восьмистраничной журнальной статье, а в капитальном труде своем Лариса обязана дать значительно больше, иначе ее работу в качестве диссертации никто и рассматривать не будет. Лариса оперлась о стул, вроде бы хотела встать, но вновь обмякла, ослабла и растеклась по стулу, по спинке его и сиденью.

Затем повернула голову налево, повернула медленно, нерезко, и ее волосы, хоть и свисали свободно вокруг головы, все-таки не шелохнулись. А она так любила встряхивать волосами, когда не прикрывала их стандартной хирургической шапочкой — в прошлом всегда белой, а теперь то зеленой, то голубой, а то и вновь белой — в зависимости от того, какие привезут в отделение со склада.

У изголовья ее ночного ложа стояли часы, светящиеся четырьмя красными цифрами, из которых по крайней мере одна каждую минуту исчезала, давая место следующим мгновениям. Но когда она бросила на часы взгляд, спокойно, как будто так было всегда и будет вечно, сияли четыре нуля — ноль-ноль часов ноль-ноль минут.

Лариса улыбнулась часам: «Время кончилось. Смешно. Чье? Одно время кончилось — придет другое. Без времени, без минут, без часов, без дней, без годов, без века… Без века, безвекий… Безвекий всегда смотрит. Это, наверное, Бог. Он всегда смотрит, ему веки не нужны, ему и века не нужны. А если б он действительно реально существовал, каково бы было ему?! Нет, веки ему нужны: как же иначе слезу смахивать, чтобы видеть?.. Нужны… А эта диссертация — зачем бы она ему? Не нужна… не нужна…»

Лариса снова взяла список документов, анкет, протоколов, реестрик ее научных работ и прочее, что необходимо подготовить, проверить, сдать в различные инстанции, конторы, кабинеты. Все уже сделано, теперь надо только проверить и окончательно создать «защитительный» диссертационный список. Кошмар, если забудешь какую-нибудь ерундовину, а выяснится все в день защиты. Кошмар!

До защиты осталось совсем мало времени.

«Ноль часов ноль минут. Впрочем, минут уже не ноль. Безвременье кончилось. Грядет время диссертации».

Лариса усмехнулась, повернулась к телефону, сняла трубку, набрала номер отделения.

— Добрый вечер. Это Лариса Борисовна. С кем я говорю?

— Добрая ночь, Лариса Борисовна. Симонов. У нас все в порядке.

— Андрей Евгеньевич? Да, пожалуй, ночь не вечер. Как Кочнева, Андрей?

— Нормально. Температура ниже. Одышка меньше. Живот спокойный.

— А Полупанов?

— Да все так же. Ничего хорошего. Я ничего и не делаю нового. Что ж там делать?

— Верно. Ни-че-го! Ну ладно, стало быть, ничего не произошло особенного?

— Все, как говорится, о'кей.

— Я вас не разбудила?

— Нет, конечно. А если и разбудили? Разве б я сказал такое начальству?

У обеих трубок пробулькал деланный смех. Острота тем самым была утверждена как удачная и правомочная.

Лариса встала, расстегнула кофточку, сняла, расстегнув, юбку, уронила на пол, вышла из юбочного круга, посмотрела на него сверху, не сразу, но нагнулась, подняла и положила на стул. После ванной она, уже в халате, полистала вновь свои бумажки и сложила их в папку.

Потом подошла к окну и посмотрела на машину. Снега было немного. Это хорошо: машину не занесло. А когда она уедет около семи утра, дворники расчистят это место, и вечером опять будет куда поставить машину.

Как-то они ей сказали, что по чьему-то постановлению, каждый владелец машины должен сам отгребать снег от своей движимости на полтора метра вокруг. Но, узнав, что Лариса Борисовна хирург, переменили тон. С тех пор площадка эта всегда чистая.

Удачная профессия.

Правда, если б они знали, что настоящий владелец, истинный владелец не она, а ее муж — физик, возможно, и не были бы столь любезны. И действительно, какая от них, от физиков, польза?

Стас, Станислав Романович, к машине сейчас не прикасался и знать ее не хотел. Когда-то его лишили прав за выпивку, которая законно несовместима с вождением машины. С тех пор он решительно отказался от этих автомобильных радостей и даже не пытался восстановить свои права на вождение.