Обязалово

Как хорошо дома! Как у нас тут… хорошо! И все наши… такие хорошие! Даже Фанг выбитыми зубами улыбается. Даже Христодул — зыркнул, но поклонился… с душой. Уж я-то теперь в поклонах понимаю! «Его согнутая в глубоком поклоне спина выражала искреннюю душевную привязанность» — так это надо иметь навык видеть! Так я его уже имею! В смысле: навык. Или он меня? Но всё равно — приятно. Смотреть и видеть, видеть и понимать. Понимать душу и её любовь ко мне. Он, конечно, сволочь. Но… хорошо-то как!

Спокуха, Ванюха, прибери расслабуху, пока житуха не дала по уху.

Не мой случай. Я тут не дворянин и, точно — не князь. И хвастать мне… А зачем хвастать? Чем мой реал хуже?

— Ванька! Живой! А эт что?

— А это, Аким Янович, наши новые холопы. Прибарахлился я малость дорогой. Вот, три десятка семей подобрал.

— Итить…! Погодь. А поганый откуда? Ты чего, и орду побил?!

— Не. Повода не было. Для международного конфликта. Так только, одного полонянина прихватил. На вырост. Выращивать буду. Зовут — Алу, сын хана Боняка, ну, ты про него слышал. Правнук того самого Боняка, который Серый Волк, который с Тугар-ханом на Альте. (Никак не соберусь переодеть мальчишку. Он в своём половецком халате — как слива в шоколаде. А рядом с Чарджи… который «чёрный клобук» — как слива в чёрном шоколаде).

— А это что за уродище, которое на людях козу доит?! Экий… крокодил в шерсти.

У волчонка наступил обеденный час. И им с козой глубоко плевать на всех окружающих хомосапиенсов. Слюноотделение от присутствия высокопоставленных особ не изменятся.

— Зовут Курт. Щенок князь-волка. Стая отдала. Пригласили в логово, посмотрели-оценили. Моя кандидатура оказалась соответствующей их критериям, и меня кооптирована на должность волко-выкармливателя. У них там с кормами… беда случилась. Кстати, а как у нас с кормами?

Мда… Праздник кончился. Прямо в парилке, где я задал этот вопрос. Пошла проза жизни. Даже жалко. Но…

С нашим приходом с кормом в Пердуновке сразу стало напряжно. Как-то у попаданцев эта тема: «где бы жратвы взять» — слабо рассмотрена. Разве что: «я незаметно расстегнула юбку и откинулась на спинку трона».

А вот мне за последний месяц… только что не свихнулся.

Тащить по зимней дороге обоз в двести голодных, нищих ртов… — Так купи! — Ага. Хлеба. В марте. Когда на «Святой Руси» большинство крестьянских хозяйств дотягивает на своём хлебе только до Нового Года. А потом лебеда с толчёной корой. А в этот год… Из-за набегов поганых, из-за походов Изи, из-за «принуждения к миру» Магога…

Низовой хлеб в верховья не пришёл. Полреки разорено, другая половина — объедена беженцами. Палая лошадь — деликатес для всех присутствующих: хоть бульончику похлебать. Клей из костей не варили? Очень вкусная вещь. С хвойным отваром.

Был момент, когда я собрался уже и серёжки покойной тайной княгини отдать. За мешок овса. Обошлось, покойника выгодно продали. Ну что тут непонятного?! Берём свеже-умершего мужичка, бьём вопящую на хладном теле мужа-кормильца вдову по уху, чтобы не мешала…

Борзята говорил:

— Топить надо утопленников.

Расширяем область действия максимы до утверждения:

— Покойничков надо резать.

Тыкаем в покойника несколько раз ножиком. И перебрасываем через забор в крестьянский двор. Затем заходим с другой стороны, через ворота в селище, громко и нагло орём:

— Я тут, вашумать, боярский сын! Вы тут, вашумать, тати и душегубы! Дружина моя, вашумать, товсь! Сща казнить будем резать злыдней-убивальников! ВАШУМАТЬ!

Не прекращая орать и материться, расталкивая очумевших селян, дёргая и лязгая разного рода колюще-режущими предметами, топаем в запримеченный двор, заглядываем за амбар и, глядя на только что собственноручно продырявленное тело умершего прошедшей ночью бедняги, задаём риторический вопрос:

— Это что?

Теперь можно спокойно «покурить и оправиться», сесть на завалинку и подождать. Потому что Ивашко с Николаем в паре великолепно исполняют классику: злой-добрый следователь. Один — рычит, другой — уговаривает.

Аккомпанемент камерного оркестра имени Меня. Хотя мы не в камере, а пока ещё на воле. Чарджи работает роялистом. В смысле: на рояле. Рояль из одной струны: в нужные моменты тетива его лука издаёт долгий скорбный звук, к которому он отрешённо прислушивается. Ноготок скрипачом: скрипит. Точит свою секиру (ух, как противно!) и комментирует свои действия для Чимахая. «Железный дровосек», восприняв новые знания, тут же пытается их проверить. На ксилофоне. Фонит у него всё, что на глаза попадается. Правда палочки у него… острозаточенные.