Обсидиановая бабочка Ицпапалотль

Старик задумчиво смотрел на солнце. Оно не ослепляло его и не жгло выцветшие, беззащитные глаза, как в обычном мире, из которого все приходят. Светило даже выглядело по-иному. Переливалось, поблёскивало, словно начищенный медный таз. Находясь под ним, чувствуешь, словно на тебя направили огромную, яркую рампу. Эдакий театр одного актёра посреди бесконечной пустыни.

Глядя на солнечный диск, старик понимал, что если солнце стоит в зените, то для кого-то сейчас оно находится в надире. Эта мысль пугала его всякий раз. И гнала вперёд, через зернистые пески — к далёким горам Дирлата, у подножия которых зеленел оазис Крильф. Именно там, в самом сердце трижды проклятого сноходцами зуна Дит, располагалась отправная точка его последнего путешествия — святыня Менхар-Филах, где было впервые начертано Пророчество.

Путь до Крильфа неблизкий. Но в этом зуне расстояние — всего лишь условность. Старик прекрасно это понимал. Он также знал, что путь осилит идущий. Тем, у кого нет стремления, никогда его не пройти. Тот же, кто вдохновлён целью, одолеет его в два приёма. Был бы он помоложе — добрался бы гораздо быстрее. Но злополучная старческая усталость волочилась за ним по песку, как гиря на цепи. С ней приходилось мириться. Однако этот досадный факт не мог сломить его последнюю волю. Старик не сомневался, что скоро дойдёт до оазиса. Внезапно открывшееся «второе дыхание» активизировало все остатки его внутренних резервов, как у бегуна-марафонца на финальном, самом ответственном рубеже.

Впереди, далёкими грозовыми раскатами, угрожающе маячили тяжёлые времена, до которых престарелый путник ещё совсем недавно надеялся не дожить. Но судьба распорядилась иначе, недвусмысленно заявив, что умирать ему рановато, и что скоро придётся заглянуть в глаза его вечному страху, по сравнению с которым смерть-небытие кажется настоящим счастьем.

Единственным его утешением была стойкая вера в то, что теперь он не один, и что скоро перед ним засияет путеводная звезда — Лучезарная АлХезид. Та, которой он готовился посвятить свой последний гимн.

Седенький доктор уселся в кресло, тщательно вытирая только что вымытые руки махровым полотенцем. Молодой следователь, сидевший напротив, что-то сосредоточенно записывал.

— Значится, Вы недавно работаете? — приподнявшись, врач повесил полотенце на крючок и дружелюбно улыбнулся.

— Это к делу не относится, — не отрываясь от писанины, ответил сотрудник в штатском.

— А Михал Тимофеича, значится, на заслуженный отдых отправили? Теперь Вы вместо него будете?

— Да. Вместо него буду я. К чему все эти вопросы?

— Мы с Михал Тимофеичем долго сотрудничали. Ещё со времён «глубокого бурения», хе-хе. Хороший мужик. Матёрый.

— Ну а теперь Вы сотрудничаете со мной, — закончив писать, следователь щёлкнул авторучкой, пряча выдвижной стерженёк. — Ну так что, Егор Ильич, мы можем продолжить?

— Да-да, я в Вашем распоряжении, э-э…

— Алик Павлович.

— Простите, ещё не привык к новому имени. Значится, уважаемый Алик Палыч, Вы всё-таки желаете допросить мою пациентку?

— Да.

— Но я же Вам говорил, что она…

— Помню. И всё равно хочу с ней побеседовать, — вынув из папки несколько листков формата А4, на которых были нарисованы цветы, следователь показал их доктору. — Это её рисунки?

— Её, — кивнул тот. — Жёлтые орхидеи. У девочки талант.

— То есть, она рисует? Не ходит, не разговаривает, не ест самостоятельно, но рисует?

— Сейчас уже не рисует. Это было раньше. В самом начале. Когда её только привезли… Мы пытались чем-то её занять. Ставили в палату телевизор, приносили шитьё, игры. Но она выбрала только карандаши. Причём, только два. Чёрный и жёлтый. Видите? Все орхидеи жёлтые.

— И одинаковые, — следователь сопоставил два рисунка, повернув их к окну так, чтобы просвечивали. — Сходство идентичное. Будто бы их на принтере напечатали.

— Удивляться тут нечему. Люди, страдающие психическими заболеваниями, способны создавать подобные вещи. За свою практику я и не такие парадоксы наблюдал.

— Красиво нарисовано. Вот только цветок не узнаю. Он явно из семейства орхидных. Но какой именно? Не фаленопсис, не цимбидиум, не ванда…

— О, да Вы отлично разбираетесь в ботанике.

— Есть немного, — следователь убрал рисунки обратно в папку. — Так что насчёт встречи с вашей художницей?

— Разумеется, Вы можете её посетить. Но на многое не рассчитывайте, — доктор поднялся с кресла, и жестом пригласил следователя идти за ним. — Пойдёмте, Алик… Э-э-э. Палыч.

Оба вышли из кабинета, и направились по коридору, пропахшему лекарствами и мочой.