Оборотень

— Ну, чё ты вылупился, как Му-Му на Герасима? — выдала вульгарно накрашенная продавщица средних лет хрипловатым баском, вдобавок обдав Михаила свежим перегарцем умеренной насыщенности, — чё тупим-то? С покупочками определился, денежку отдал, сдачу простил — и пошёл себе вприпрыжечку, к семейному очагу, раз-два, раз-два, ножками, ножками. Или я не права? Слышь, Нинуль, когда я была неправа?

Вторая продавщица ответила невнятным набором гласных, в отличие от напарницы она, похоже, изрядно переборщила с приёмом спиртного на рабочем месте, и уже дошла до кондиции, именуемой "кантовать нельзя оставить", причём запятую реально надо было ставить после второго слова. Этот магазинчик Михаил никогда особо и не привечал, но он единственный в округе работал до "ноль-ноль часов", порой выручая, когда в доме вдруг некстати обнаруживалось отсутствие какой-нибудь важной мелочи, вроде хлеба или чая. Удобство в графике работы уравновешивалось довольно хамским отношением трудящегося в магазине персонала, по отношению к покупателям. Хамили и по мелочи обсчитывали всегда, но сегодня продавщица вышла на новую ступень общения, затмив предыдущие достижения разговорного жанра.

— А п-повежливее н-нельзя? — несколько оторопело осведомился Курмин, скорее по инерции, чем осмысленно. Расчётливо переть на эту амбразуру, в виде которой представлялась эта работница розничной торговли, было бессмысленно. Один раз он был свидетелем последствий одной такой попытки призвать мадам за прилавком к цивилизованному выражению эмоций. Мужик, рискнувший претворить в жизнь сие эпохальное событие, имел габариты раза в полтора больше, чем у Михаила, и, судя по автомобильному брелку с эмблемой "Ауди", к неимущим и задолбанным мира сего не относился. Однако из магазина ушёл морально оплёванным, или, выражаясь на тюремном диалекте "опущенным".

— Чего тебе? — с каким-то даже садистским предвкушением протянула продавщица, — па-а-аве-е-ежли-и-иве-е-е? Да кто ж с тобой, таким плюгавым, повежливее разговаривать станет? С тобой сюсюкаться — это как в ссаной постели каждое утро просыпаться. Нашёл дуру! Ты себя в зеркало давно последний раз наблюдал, замухрышка корявая? А?! И он ещё будет мне тут церемонии разводить, сам полчаса сраный "Доширак" купить не может, тупит, как будто его дебил высрал! Магазин через полминуты закрывается, а он ни "бе" ни "ме". Может ты здесь ещё спать останешься?! Нет? Домойки пойдёшь, да? Ути, какой! Он домой пошкандыбает, а я тут должна прибраться ещё, и ещё хренову тучу дел переделать — так это его не колышет! Всем наплевать, как мы тут корячимся, слышь, Нинуль?!

…чернявый, горбоносый брюнет, распялил рот в надсадном крике, пытаясь ползти, прижимая к боку дорогой кожаной куртки безвольно обвисшую руку. Метрах в трехстах весело полыхали неоновые огни казино, из которого он вышел несколько минут назад, хмельной, веселый, с приличной пачкой наличных — сегодня он определённо поймал Бога за ноздри, и удача крутилась у ног, как уличная шавка, выпрашивающая, чтобы её приласкали. На пыльном бетоне оставалась кровавая дорожка, бицепс отсутствовал напрочь, выдранный острейшими клыками в доли секунды вместе с куском рукава добротной итальянской кожи. В глазах горбоносого расцветало, прочно укоренялось осознание конца, исхода… Ещё полминуты назад — надменная, холёная, барская физиономия, теперь была начисто лишена чего-либо человеческого, липкая маска пронзительного ужаса корёжила, сминала лицо. Травматический пистолет валялся глупой игрушкой, абсолютно непригодный против кошмара, точно так же, как беспомощен мотылёк против бронестекла. Крик затухал, переходя в разряд тонкого скулежа, чернявый перевернулся на спину, вонзив раздавленный пониманием финала взгляд в то, что стояло перед ним. Человек хотел жить…

…Курмин тряхнул головой, отгоняя невесть откуда возникшее видение, достойное быть запечатлённым в длинном метре в одном из павильонов братьев Уорнер, или Юниверсал. Чертовщина какая-то…

— Чего котелком своим растрясся?! — продавщица заливалась помойной вороной, — отходняк, что ли, подвалил? Нажрутся всякого стекломоя, а потом ходят, помирают. В долг норовят выклянчить, плохо им, видите ли, помирают они, видите ли! А я, блин, не жена Абрамовича, чтобы всем в долг опохмелку разбазаривать! Алкашня подзаборная!

Курмин развернулся, и пошёл к выходу из магазинчика. На душе скребли кошки, было противно и гадко, как бывает всякий раз, когда сталкиваешься с хамством, неважно — имеющим под собой какую-то основу, или немотивированным. Над внешностью Михаила подхихикивали и на улице и на работе, он почти свыкся с этим, а что было делать? Не вешаться же? Если в тридцать восемь лет у тебя рост метр сорок шесть, небольшой горб, и черты лица, нисколько не напоминающие профили и анфасы знойных голливудских мачо — скорее наоборот. Но так его не обижали уже давно.