Нулевой пациент

Меня зовут Джон. То есть, настоящее моё имя, конечно, другое, но я не буду его здесь называть – сами поймёте, почему. Я долго не решался написать об этом и рассказать эту историю, но чувствую, что обязан. Чувствую, что пора, что люди должны знать правду. А ещё надеюсь, что хотя бы так смогу избавиться от кошмаров и ужасов той ночи, которые преследуют меня до сих пор.

Помните ту историю в августе, около года назад, когда полицейские обнаружили тела трёх фриков – теперь их все зовут готами – в черте города на старом заброшенном кладбище, но не смогли найти убийцу и даже толком выяснить, от чего они умерли? Все газеты ещё трубили об этом случае, даже репортаж был в местных новостях. Так вот, я знаю, кто их убил, и как. Потому что я тоже там был.

Это был обычный летний вечер 1983-го, а мне только стукнуло семь.

Гулять тогда можно было допоздна – в школе каникулы и никаких тебе уроков и ранних подъемов по утрам, чтобы успеть позавтракать и бежать на автобус. Но было уже темно и слишком поздно, мои друзья разошлись по домам, а вот мне возвращаться не хотелось. Этому есть причина – мой отец, который без продыху пьёт с утра до ночи (всё-таки псевдоним даёт массу преимуществ – под настоящим именем я бы ни за что об этом не написал, и дело не только в социальных службах). Нет, он, конечно, не плохой, и не бьёт меня, как можно было бы подумать – нет, вместо этого он вообще как будто меня просто не замечает, словно меня нет, и это, наверное, даже хуже, чем если бы бил. Да и в целом я всё понимаю – мне тоже не хватает нашей мамы. Но, тем не менее, тогда мне не хотелось идти домой, чтобы снова смотреть на его беспробудное пьянство и на него самого – вечно угрюмого, унылого, жалкого и разобиженного на весь мир. Что это вообще за дом, где тебе твой родной отец даже не скажет "привет" и не спросит, как у тебя дела или, например, как там сегодня был Джеффрис на защите? Вот то-то же.

Город наш – Джефферсон-Сити – сам по себе спокойный и тихий, так что я не боялся разгуливать в такую темень в одиночку, да и не собирался же я гулять до самого утра – не дай бог ещё отец спохватится, позвонит в полицию и поднимет всех на уши, лишь бы только меня нашли. Хотя… может, мне бы этого хотелось. Ладно.

Единственные, кого я боялся в это время суток – это те самые готы, как тараканы наводняющие улицы с наступлением темноты; в своих чёрных одеждах с побрякушками, шипами, черепами и крестами, со своими мертвенно-бледными лицами, проколотыми ушами, с глазами и губами, подведенными черной тушью, волосами, выкрашенными в самые разные цвета (интересно, как они вообще это делают?) и такими причёсками, как будто у них на голове что-то взорвалось. Но пугали они меня только своей странностью. Они были не такими, как все. Было в них даже что-то зловещее. А в остальном они не опасны – в большинстве своем это подростки из старших классов, их и у нас в школе таких полно, и их никто не любит, да ещё и постоянно над ними издеваются. Оно и немудрено – только настоящие придурки будут читать дешёвые книжки про вампиров и смотреть чёрно-белые фильмы 30-х годов. Мне их наоборот жалко – какой тут страх? Послушайте музыку, которую они слушают – это же ужас. Все эти группы типа The Cure, Bauhaus, Siouxsie And The Bansheens, состоящие из таких же фриков, как и они сами (видать, оттого они и пытаются на них походить), поющие песни, которые вгоняют меня в такую тоску и уныние, что я становлюсь похож на своего отца (а это я ненавижу больше всего). Людям, которые слушают такую музыку, нужна помощь. А людям, которые её создают – особенно.

Может, когда-то они и образумятся, пойдут на работу, заведут детей и будут копить на дом и машину, как все нормальные люди, но пока мне действительно их жаль.

…Я сидел на возвышенности, на самой вершине кургана – это такие искусственные природные сооружения по типу холмов или срезанных пирамид, которые в наших краях остались ещё со времён древних индейцев – и наблюдал за раскинувшимся внизу городом. Глядел на жёлтые с черными шашечками такси, мчащиеся куда-то мимо неоновых вывесок и освещенных изнутри залов ресторанов, на людей, слоняющихся по тротуарам мимо дождевых луж, переполненных мусорных баков, гонимых ветром обрывков газет и газовых испарений, поднимающихся из канализации; на крыши домов, на водонапорные башни, соседствующие с телевизионными антеннами, на фонари, на стеклянные громады делового центра. Видел всё это, всю нашу жизнь, как будто со стороны, под другим углом. Словно всё это время был лишь одним из тысяч штрихов на картине, а сейчас вдруг оказался на месте её оценщика. И, честно говоря, много я бы за неё не дал.