Новейшие приключения Остапа Бендера

   Ранним сентябрьским утром к деревянному причалу Гурзуфа причалил белоснежный морской трамвайчик "Южная Пальмира"; штормило; борт корабля высоко подпрыгивал на пенящихся волнах и бился о старые автомобильные покрышки, привязанные к бетонным сваям.

   Матрос долго не мог перебросить деревянный трап с борта на причал; единственный пассажир, прибывший этим рейсом, самостоятельно перепрыгнул через зияющую между бортом корабля и причалом пропасть и таким образом высадился на Крымский полуостров.

   Солнце большим огненным шаром выползало из-за серого, в белых барашках моря, освещая лучами черные силуэты кораблей, томящихся на рейдах. Во всем своем великолепии красовалась и нежилась в утренней свежести Медведь-гора. Прибрежные скалы сияли всеми цветами радуги, а прибой разнуздано пел свою извечную песню.

   Приезжий сладко потянулся, потопал белыми остроносыми туфлями о деревянный настил причала и, обращаясь к подбежавшей рыжей дворняге, продекламировал:

– Куплю себе желтую шляпу,

   Поеду я в город Анапу,

   И там, на горячем пляжу!

   Я всю свою жизнь пролежу…

   Дворняжка понимающе посмотрела в глаза приезжему и встала на задние лапы, выпрашивая подачку.

– Нет, это не Анапа! – задорно сказал молодой человек, – ему было лет двадцать семь. – Это гораздо лучше! – и бодро зашагал по скрипучему гурзуфскому причалу; глаза его сияли озорным весельем. – Дача Чехова, – бросив взгляд вправо, прочитал он надпись, сделанную красной краской на белой кирпичной стене. – Однако у классика был отменный вкус!

   Слева, вдоль берега тянулась вереница пляжей, разделенных сетчатыми заборчиками и сторожевыми будками.

– Кафе "Мирабо", – прочитал приезжий извещение, выполненное в стиле восточной вязи на деревянной ограде. – Работаем круглосуточно! – но кафе было закрыто.

– Вчерашние сутки уже закончились, новые еще не начались, – весело произнес бывший пассажир морского трамвая и посмотрел время, – золотой Роллекс ярко засверкал в утренних лучах.

Белый летний костюм приезжего мягко шелестел под дуновением легкого морского бриза. Смуглое лицо молодого человека, обрамленное черными волнистыми волосами и аккуратными бакенбардами, прямой греческий нос, смешливые зеленые глаза, средний рост и сухощавая спортивная фигура безошибочно выдавали в нем Баловня судьбы. В левой руке приезжий держал тонкий кейс – другого багажа не было. На голове баловня судьбы красовалась фуражка с белым верхом; над синим козырьком сияла золотистая надпись "Венеция".

   Еще раз осмотревшись, молодой человек вступил в пальмовую аллею, мощенную старинным булыжником.

Курорт просыпался; набережную мели дворники в желтых тужурках; за ними ехали поливочные машины и веселыми водяными струями смывали вечерние грехи курортного городка. Из распахнутых ворот санаториев и пансионатов на набережную выбегали пожилые отдыхающие и, смешно подпрыгивая, бежали к морю.

– Бегом от инфаркта! – воскликнул веселый приезжий и изобразил бег на месте.

   Молодежь спала; это легко объяснялось красующейся на кованом заборе санатория "Пушкино" рекламой: «Летняя дискотека "Оторвись!" Работаем с 22 до 4 утра"

– Непременно оторвусь! – воскликнул молодой человек и прибавил шагу…

   Мимо домика Коровина и пансионата "Богема" булыжная аллея поднималась к центру городка. Нелепые строения, примостившиеся на склонах скал и друг на друге, узкие каменные лесенки, ведущие в куцые дворики, кровати и лежаки на открытых террасах, – все было предназначено для приема отдыхающих. Как уютно, тепло и приятно на Юге летом и в бархатный сезон, так само холодно и неуютно в дождливые длинные и неприветливые осенние и зимние вечера. И редкого приезжего, готового тряхнуть кошельком, можно встретить на Юге после сентября.

– В мае-сентябре заработать на целый год! – вот девиз обитателей южных приморских курортный городков.

– Что день грядущий мне готовит, где я найду себе приют? – запел низким голосом гость Гурзуфа, изучая объявления, в беспорядке расклеенные на заборных столбах и стенах: "Апартаменты в особняке. Возьму девочку. Дом на берегу моря, дорого! Эллинги на пляже", – Нет, это примитивно, низкий класс! – сказал устало молодой человек, и присел на потемневшую от старости каменную скамейку, вросшую в землю под окном дремлющего пансионата "Богема". От скамейки веяло приятной прохладой и дыханием веков. Где ты, человек девятнадцатого века, испортивший когда-то новую скамейку, глубоко вырезав в граните надпись: "Здесь был прапорщик Синцовъ 1899 годъ!" Что случилось с тобой прапорщик Синцов? Покоишься ты на чужбине, на старом русском кладбище, или обрел вечный покой в снежных долинах Карпат в четырнадцатом году, или сложил голову на Дону в Великую Российскую смуту Гражданской войны. Кто знает? Или прожил бывший прапорщик тихую и незаметную жизнь бухгалтера или кассира где-нибудь в Копейске, или Херсоне? Кто знает, кто знает?…