Ночь полководца

Георгий Березко

Ночь полководца

1

Утром на разрушенной станции маршевые роты выгрузились из вагонов. Бойцы в подоткнутых шинелях, в плащ-палатках стояли на мокрой платформе, глядя на кучи осыпавшегося кирпича, на обнаженные балки перекрытий, на угол бетонной стены с надписью "кипяток" и гигантской стрелой, указывавшей в пустоту. Паровоз вскоре двинулся назад, толкая стучащие вагоны, и люди почувствовали себя отрезанными от мира. Они зябли, становились спинами к ветру, и лица их в сыром, весеннем воздухе начинали голубеть. Мимо прошагал командир батальона - невысокий капитан в помятой шинели с сумкой на боку, низко оттягивавшей поясной ремень. Потом капитан вернулся и некоторое время молча прохаживался по перрону. Бойцы издали следили за своим командиром, стараясь угадать, что предстояло им дальше.

- Почему стоим, не понимаю! - громко сказал Николай Уланов, юноша с округлым, миловидным лицом.

"Я - на фронте... Вот как здесь все выглядит", - думал он, беспокойно осматриваясь и плохо видя от волнения. Глаза его, ореховые, отливавшие горячим блеском, расширились; нижняя, слегка выпяченная губа вздрагивала.

Вокруг было пустынно и тихо. Слабо дребезжал под ветром железный лист на крыше одинокого вагона; журчала вода, бежавшая вдоль путей. Но и сама тишина казалась Уланову тревожной в этом обезображенном месте, лежавшем уже за пределами обычной жизни. Юноша испытывал жаркое нетерпение и удивлялся странному бездействию окружающих. Ему хотелось двигаться, рыть окопы, то есть действовать так, как полагается на фронте.

- Почему стоим? - повторил Николай, не дождавшись ответа.

- Не терпится, москвич? - насмешливо проговорил Кулагин, солдат лет сорока; из-под накинутого на голову брезентового капора смотрели на юношу светлые, недобрые глаза, выделявшиеся на затененном лице.

- Стоять так тоже скучно, - сказал Николай и облизнул языком красные губы.

Варежки он снял, чтобы удобнее было стрелять, если понадобится; он стискивал винтовку побелевшими пальцами, не замечая теперь ее тяжести.

- Еще належишься, - сказал Кулагин. - А скучать нечего... Скучать там будешь, где плачут и смеются.

Люди, стоявшие рядом, молчали, безучастные, казалось Николаю, не только друг к другу, но и к своей судьбе. Командир батальона не спеша направился к деревянной, крытой толем будке, видневшейся около разбитого вокзала. Ветер трепал плащ-палатки, пузырями вздувал их на спинах бойцов, рябил воду, залившую шпалы. Послышался протяжный, певучий звук гармони, и Николай увидел подходившего Колечкииа - красноармейца в щегольской куртке летчика. Серая кубанка была надвинута у него на самые брови; зеленый плащ, свободно завязанный на груди, вздымался за плечами, как крыло. Колечкин нес нарядную, отделанную перламутром гармонь, время от времени трогая ее клавиши.

- С приездом, товарищи славяне, - сказал он глуховатым тенором.

- Взаимно, - ответил Кулагин.

Колечкин раздул мех, выгнул его наподобие веера и медленно собрал. Длинный, печальный звук снова пронесся в воздухе.

- Старшина объяснял - машины не прибыли, - заговорил незнакомый Уланову красноармеец с фиолетовым от холода лицом. - А по такой дороге они и к вечеру не доберутся... Обед дадут ли, нет - неизвестно.

- Пока загораем, значит, - сказал Колечкин.

Он растянул гармонь, и она опять пропела мелодично и жалобно. Наклонив голову, как бы ловя исчезающую ноту, улыбаясь ленивыми черными глазами, он двинулся дальше. Николай смотрел вслед со смешанным чувством зависти и обиды. Это небрежное великолепие разжалованного авиационного лейтенанта вызывало неясный протест. Оно было восхитительным в опасной близости боя, но обижало Николая, указывая на его собственную, чрезмерную, быть может, нервозность.

- Куда нас теперь? - спросил, обращаясь ко всем, Рябышев - молодой, широкогрудый, с сизыми, потрескавшимися губами.

- В резерв пока поставят, - спокойно ответил Кулагин.

- Это почему же? - спросил Николай резким, ломающимся голосом.

- Время сырое... Весна.

- Причем тут весна? Как будто воюют только когда сухо, - возразил Николай.

Кулагин оглядел его и невесело, без улыбки подмигнул Рябышеву.

- В Москве, конечно, асфальт везде, метро, культура, - сказал он, - а в поле сейчас ноги не вытащишь, раскисло все...

- Верно! Отходит земля, - сказал, повеселев, Рябышев.

- Весной всегда затишье бывает... С продуктами только плохо - подвоза нет, - добавил Кулагин.

- Чепуха это все, - отрезал Николай.

Однако он почувствовал невольное облегчение оттого, что бой произойдет, невидимому, не сегодня и даже не завтра. Кулагин, возвращавшийся из госпиталя, побывал уже на фронте, и его словам можно было верить.

- Без хлеба не оставят, можете быть спокойны, и без снарядов тоже, запальчиво продолжал Николай. Не желая сознаться в своей тайной радости, он спорил, как бы сопротивляясь ей.

- Да ты откуда, такой образованный? - удивился Кулагин.

- Знаю, вот и все... Суворов через Альпы перешел, а это потруднее было, чем по грязи шлепать.