Ночью почты нет

Когда последние пожухлые листья, так упрямо цепляющиеся за промёрзшие ветви заиндевевших тополей, опадают, старый сквер погружается в очередную летаргию, угрюмый четырёхквартирный домишка на его окраине становится ещё более сонным и неприветливым. Рыже – коричневый фасад, выложенный из красного кирпича, наливается багрянцем в лучах ноябрьского закатного солнца. Водостоки забиваются опавшей листвой, видавшая виды, местами отвалившаяся, по всей видимости, глиняная черепица на остроконечной крыше мансарды, промокает от бесконечных ноябрьских дождей и принимает бурый, почти чёрный окрас. В круглом, с разбитым стеклом, окне мансарды часто можно заметить одного из многочисленных бездомных котов, ютящихся на чердаке. Такого же, как и этот дом: угрюмого, неприветливого, мирно дремлющего под убаюкивающий скрип ржавого флюгера на остроконечной крыше здания.

На смену проливным дождям приходят первые колючие заморозки. Неделя – другая, и с тяжёлого неба рухнут затяжные снегопады, заботливо укутывая старый дом в ледяной плед. Зима вступает в свои права, а это значит, что Костю Лазарева – недавнего примерного семьянина, а нынче – понурого холостяка, переводят на ночные смены на местной деревообрабатывающей фабрике. Нельзя сказать, что это расстраивает Костю, правда, радоваться он тоже не спешит. Оставшись после развода со скромным скарбом и стареньким, на ладан дышащим, автомобилем, Костя вынужден ютиться в одной из затхлых квартир того самого неприветливого дома на окраине сквера.

Когда-то, в однокомнатной квартирке на втором этаже жила, ныне покойная, мама Кости. Несчастная нашла свой покой на кафельном полу кухни и была частично сожрана своей собакой. Тело одинокой пенсионерки обнаружили спустя несколько недель после её кончины. Во многом благодаря «лисьему» обонянию бдительной соседки с первого этажа. Та обратилась в соответствующие органы, когда смрад гниющего тела начал пробираться через замочную скважину и щели в рассохшейся входной двери в квартиру неравнодушной старухи, а собачий лай за запертой дверью квартиры №3 не стихал даже по ночам.

Наступила зима, и Косте предстояло пережить, как работники фабрики называли между собой этот период, Месяц ночи – четыре недели работы с восьми вечера до восьми утра. Четыре недели покидать дом после заката, возвращаясь с восходом солнца, теряя счёт времени в бесконечности серых зимних дней.

В такое время года, «четырёхквартирный гроб», как его называли дворники, ухаживающие за сквером, выглядел таким одиноким и безжизненным, что казалось, в скрипе флюгера на крыше, можно было услышать еле различимый детский плач.

Костя денно отсыпался после очередной ночной смены в квартире своей покойной матери. Соседка снизу – пожилая и, как думалось Косте, ёбнутая на всю голову тётя Маша, несла свою вахту у входной двери в свою квартиру. Побитый катарактой глаз старухи вглядывался в дверной глазок при первом же скрипе двери в парадный, которую декабрьский ветер тщетно пытался сорвать с петель.

Две другие квартиры пустовали. Однушка напротив квартиры тёти Маши безуспешно сдавалась вот уже несколько лет. Правда, желающих проживать в подобном памятнике архитектуры было не много. Дверь в квартиру, что слева на втором этаже, и вовсе была заколочена и никто, включая безумную Марию Леонидовну, уже не помнил имён её прежних владельцев.

И вот, скованный декабрьскими морозами, в одиночестве и безмолвии, неприветливый дом на окраине сквера переваривал в своём чреве немногочисленных жильцов и коротал короткие зимние дни. Коротал в обществе сумасшедшей старухи, периодически беседующей с портретом мужа на стене, разведённого работяги и дюжины кошек, ютящихся на чердаке. Это было безрадостное место. Казалось, сюда приходили умирать. Когда Костя отправлялся на очередную ночную смену, дом почти окончательно сиротел, оставаясь наедине с обезумевшей пенсионеркой, почему-то не гасящей свет в окне до самого рассвета.

****

Стояла глубокая декабрьская ночь. Костя, щурясь от снегопада и пряча шею за воротником драпового пальто, возвращался домой, отпросившись с работы пораньше. Жар в купе с головной болью бросал в озноб, а суставы скрипели как у дряхлой марионетки. Одежда липла к пылающей плоти. Прикосновение его фланелевой рубашки, было сродни пламени спички, поднесённой к свежему ожогу.

Костя чувствовал себя отбивной. Несмотря на простуду, а может быть и грипп, мысли мужчины были целиком и полностью заняты разводом, а именно, бумагами на него, которые должны были прийти со дня на день.