Ночь Белого Духа

Всякий раз, уезжая по делам в Дели — а проделывал он это дважды в год, — мистер Чаттерджи оставлял свой дом в Катманду на попечение Элиота Блэкфорда, причем каждой поездке предшествовала передача ключей и инструкций в отеле «Аннапурна». Зная, что мистер Чаттерджи обладает утонченной натурой, Элиот — угловатый мужчина возрастом лет за тридцать, с резкими чертами лица, редеющими русыми волосами и пылающим взором подозревал, что именно утонченность и диктовала выбор места встречи. «Аннапурна» — непальский эквивалент «Хилтона». Бар его сверкает пластиком, бутылки шеренгами выстроились перед зеркалом, в помещении царит приятный полумрак, салфетки украшены монограммами. Мистер Чаттерджи, пухлый и преуспевающий, облаченный в строгий деловой костюм, наверняка считает это элегантным опровержением знаменитой киплинговской строфы («Запад есть Запад» и т. д.):[1] он тут на своем месте, зато Элиот, в своем неряшливом облачении и сандалиях, — фигура явно неуместная; дескать, противоположности не только сошлись, а еще и поменялись местами. И лишь собственная утонченность Элиота не позволяла ему указать обстоятельство, недоступное пониманию мистера Чаттерджи: что «Аннапурна» являет собой извращенное воплощение Великой Американской Мечты. Вместо ковров полы покрыты дорожками, начинающимися еще за дверями; меню так и пестрит вопиющими опечатками («Крокавая Мери», «Поп-корм»); а уж о музыкантах и говорить нечего — эти двое индийцев в тюрбанах и смокингах, с электрогитарой и ударными, умудряются регги преобразить в заунывную рагу [2].

— Мне еще доставят один важный груз. — Мистер Чаттерджи подозвал официанта и пододвинул к Элиоту его рюмку. — Он должен прибыть уже давным-давно, но вы же знаете этих таможенников. — Он жеманно содрогнулся, дабы выразить отвращение к бюрократии, затем выжидательно покосился на собеседника, и Элиот его не подвел.

— А что там? — поинтересовался он, ничуть не сомневаясь, что прибыло очередное пополнение коллекции мистера Чаттерджи: тот обожал обсуждать ее с американцами, видя в этом доказательство своего знакомства с их культурой.

— Нечто восхитительное! — Мистер Чаттерджи взял у официанта бутылку текилы и с ласковым видом передал ее Элиоту. — Вы слыхали о Карверсвилльском Ужасе?

— Ага, еще бы. — Элиот опрокинул в себя еще стопку. — Об этом была целая книга.

— В самом деле, — согласился мистер Чаттерджи. — Бестселлер. Особняк Кузино некогда был самым знаменитым во всей Новой Англии домом с привидениями. Несколько месяцев назад его снесли, и мне удалось приобрести камин, каковой… — он отхлебнул из своей рюмки, — и был средоточием силы. Мне весьма повезло, что я сумел сделать это приобретение. — Он аккуратно поставил рюмку точно на влажный кружок, оставленный ею на стойке, и ударился в ученые разглагольствования. — Эме Кузино была весьма необычным привидением, способным к множеству…

Элиот сосредоточил внимание на текиле. Эти лекции неизменно выводили его из себя, равно как и елейный западный облик нынешнего визави, хотя и по разным основаниям. Когда Элиот прибыл в Катманду в качестве члена Корпуса Миротворцев, вид у мистера Чаттерджи был куда менее напыщенный просто-напросто тощий парнишка в «ливайсах», выклянченных у какого-то туриста. Он тогда был одним из подлипал — по большей части юных тибетцев, — частенько захаживавших в дрянные чайные на улице Капризов, чтобы пялиться на американских хиппи, с хихиканьем балующихся гашишем, вожделеть к их одеждам, их женщинам, всей их культуре. Тибетцев хиппи уважали: как-никак те были выходцами из легенд, символами оккультизма, как раз вошедшего в моду, а тот факт, что они обожали Джеймса Бонда, гоночные автомобили и Джими Хендрикса, только льстил самолюбию хиппи. Но им казалось смехотворным то, что Ранджиш Чаттерджи, еще один нацеленный на Запад индиец, обожает те же самые вещи, — так что к нему хиппи относились с высокомерной снисходительностью. Теперь же, тринадцать лет спустя, роли переменились — подлипалой стал уже Элиот.