Невеста Обалуайе

Лунный луч падал в решётчатое окно и голубыми клетками ложился на грязный линолеум. Тюрьма штата Сан-Паулу спала. В дальнем углу возились и попискивали крысы, раздирая огрызок тростникового стебля. По выщербленной стене неспешно прогуливался крылатый таракан. Пахло немытым телом, мочой, гнилью. Полтора десятка мужчин спали мёртвым сном. Время перевалило заполночь, и даже семейная пара на верхних нарах угомонилась, уснув в объятиях друг друга. Лунный свет вкрадчиво оглаживал маленькую, в ладонь, статуэтку Йеманжи[1], стоящую на подоконнике. «Одойя, Йеманжа…» – бормотал во сне Рокки Мадейра, беспокойно мечась на пропотевшем тюфяке.

Он снова видел знакомый ручей в лесу возле старой фермы. В насыщенном влагой воздухе бесшумно носились голубые и золотистые бабочки. Огромные белые мотыльки облепили мокрые корни деревьев. Высоко в ветвях кричали аратинги[2]. Чуть слышно журчала вода.

Старая негритянка сидела на поваленном дереве среди папоротников, разбросав голубые и белые юбки по мшистому стволу. На её морщинистом лице замерла задумчивая улыбка. Узловатые пальцы неторопливо чистили кукурузный початок. При виде Рокки негритянка бросила кукурузу в подол и протянула руку для благословения.

«Собираешься домой, малыш Ироко[3]?»

«При всём уважении, дона Энграсия… Можно, наконец, оставить меня в покое? Вы мне вымотали всю душу этими снами!»

Рокки понимал дерзость своих слов и, принимая благословение старухи, не поднимал взгляда. Но по тихому смеху доны Энграсии он понял, что та ничуть не обижена.

«Малыш, напомни выжившей из ума бабке – в который раз я призываю тебя сюда?»

«Не счесть, дона Энграсия! Я, ей-богу, не стою ваших трудов…»

«Всё такой же упёртый, как старый мул, – добродушно подытожила старая негритянка, смахивая с плеча присевшую на него бабочку. – Пожалел бы мои годы! Мне и при жизни хватало мороки со всеми вами! Говорю последний раз, малыш: тебе пора домой.»

«Дона Энграсия! – Рокки поднял голову, свирепо уставился в доброе старое лицо. – Если бы это были не вы, я ответил бы совсем другими словами…»

«Да уж знаю я все эти слова, которым тебя научили в тюрьме!»

«…но я всегда любил вас. И теперь… Теперь, когда даже вы умерли… К кому же мне возвращаться?»

«К тому, кто тебя позовёт.»

«Дона Энграсия! – Рокки треснул кулаком по прогнившему стволу так, что он проломился и из сырой дыры врассыпную кинулись оранжевые многоножки. – Оставьте меня в покое! Я не пацан! Мне пятьдесят два года, чёрт возьми! Тридцать из них я промотал по тюрьмам! У меня нет дома, нет жены, нет детей, нет родителей, нет даже врагов – ни-ко-го! Меня некому звать, и я не собираюсь уходить отсюда! Почему вы даже после смерти не можете…»

«Закрой рот. – Шершавая, тёплая ладонь коснулась его губ, и Рокки, тяжело дыша, вновь уставился в землю. – Своя семья, малыш, – это не то, что можно оставить в покое. Бывает, что и после смерти вернёшься доделать неоконченные дела. Вот и с тобой я не успела… Хотя, знаешь ли, мог бы и сам потрудиться! Сколько раз я приезжала к тебе в Карандиру, а? И всё впустую! У кого хватало совести даже не выходить ко мне?»

Рокки молчал, упорно глядя на суетящихся во мху насекомых. Тёплая ладонь старой негритянки гладила его по голове, и он был не в силах ни отстраниться, ни поднять взгляд.

«Хоть раз в жизни можешь послушаться меня, малыш? Тебе пора домой. Тебя ждут.»

«Но… кто же?..»

Дона Энграсия молчала. Тихо журчал ручей. Юркие рыбки суетились, ловя упавшие в воду с колен женщины зёрна кукурузы. Пищали птицы в ветвях. Минуту спустя Рокки осмелился поднять глаза. Тёплая ладонь, казалось, ещё лежит на его затылке, – но на поваленном стволе уже никого не было.

…– Дон Рокки! Дон Рокки! Ради бога, простите мою дерзость, но вы…

Рокки Мадейра резко сел, открыл глаза. По спине бежал холодный пот. Луна била в окно. Серый свет выхватывал из потёмок испуганное лицо педераста Локо.

– Чего тебе, мой сладкий?

– Моё почтение, дон Рокки, вы так кричали… Ребята перепугались! Если я вам помешал, то не примите за оскорбление, я в мыслях не держал…

Только сейчас Рокки заметил, что никто в камере не спит. С нар свешивались курчавые головы. Из темноты у стены блестели белки глаз.

«Вот дьявол… Всех поднял!»

– Спите, парни. Всё хорошо. Я прошу прощения. Просто привиделась какая-то муть.

Голос Рокки звучал ровно, и ни у кого не хватило смелости задать вопрос. Локо обезьяной взлетел обратно на верхние нары, где его нежно подхватила могучая рука Бумбы Боя. Тени у стены улеглись.

Рокки лежал на тюфяке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Когда сверху снова раздался громоподобный храп, а в углу возобновилась крысиная возня, он поднялся. Его огромная, кряжистая фигура двигалась бесшумно. Луна освещала татуировку цвета светлой охры на чёрной спине: толстое дерево с покрытой сложным узором корой. Крона дерева раскинулась на плечах Рокки, корень уходил под ремень джинсов. Когда Рокки двигался, казалось, что вытатуированное дерево задумчиво шевелит ветвями.