И несть им числа...

Я не авантюрист и не обладаю богатым воображением. Мне не по душе всякого рода перемены, особенно если у них непредсказуемый драматический конец. Поэтому, несмотря на нетерпение, утром перед собеседованием в Контеке я был напряжен и чувствовал себя загнанным в угол. Я уже знал, что со мной должно случиться нечто необычное. Может быть, это нечто в корне изменит мою жизнь.

Будь у меня хотя бы малейшее представление о том, что произойдет, я счел бы это маловероятным; если бы хоть на мгновение я узнал, что случится на самом деле, то сделал бы все возможное, чтобы этого избежать.

Меня зовут Лайл Перипат, и до того самого утра — а тогда была пятница, 30 мая 2062 года, и, следовательно, День памяти, который уже не празднуется, — так вот, я прожил всю жизнь (если не считать короткие прогулки и каникулы на южном побережье Тихого океана) в американской эмигрантской колонии в Окленде, Новая Зеландия. Родители моего отца приехали в Окленд в 2019 году, когда Американский Рейх в последний раз ненадолго открыл двери для выезда эмигрантов. Родственники по материнской линии происходили от чудом уцелевших солдат из армии Мак-Артура, но поскольку все они тогда были бедны как церковные крысы, то несказанно обрадовались, когда моя мать породнилась с семьей состоятельных выскочек.

В 2062 году та часть Окленда, где я вырос и живу до сих пор, стала называться Литл-Сан-Диего. Возможно, он действительно несколько напоминает калифорнийский город, стертый с лица земли вместе с остатками тихоокеанской эскадры в 1944 году немецкой подводной лодкой-камикадзе. Взрыв был силой в добрую сотню мегатонн. В детстве я был довольно далек от национальной истории, поэтому охотнее представлял себе Сан-Диего таким, какой он сейчас, — очень близкая, почти округлая бухта, заливы, врезающиеся на многие мили в старое побережье (их дно все еще покрыто осколками стекла), — жалкое подобие того, чем — как говорили — он был на самом деле.

Мое детство было до безобразия пресным и стереотипным. В нем почти ничего не происходило. Сейчас американское поселение стало уютным и процветающим, важной частью экономики Новой Зеландии. Вместе с достатком появились мягкие изумрудные лужайки, огороженные частоколом, невысокие кирпичные домики с длинными подъездными дорожками и баскетбольными кольцами, установленными на каждом гараже. Все это и многое другое можно было срисовать из старых фильмов и с фотографий, все было сделано из пластика или нейлона. Я просто вспомнил грязное, неряшливое поселение своего раннего детства и провонявший ржавчиной лагерь для беженцев, в котором выросла моя мать.

К тому времени, когда мне стукнуло четырнадцать, я ничем не отличался от любого американца-эмигранта своих лет: мечтал ассимилироваться и стать настоящим новозеландцем; однако я безумно гордился американским прошлым своей семьи. В восемнадцать я получил двойное гражданство и поступил на четырехгодичный курс во флот Ее Величества. Однако каждый год девятого апреля [1] я спускался к кладбищу и приносил присягу перед американским флагом, затем еще раз произносил клятву, что когда-нибудь мы выполним то, чего не смог сделать Мак-Артур. Я был готов разрыдаться при звуках американского гимна так же, как и заслышав «Боже, храни королеву» [2].

В детстве я был тихим и прилежным учеником, потом стал прилежным студентом, потом — прилежным молодым ученым. В 2050 году — как раз когда я поступил в физическую школу — началась глобальная «оттепель», и мне удалось присоединиться к тем, кто после долгого перерыва смог наконец заняться чистой наукой. По окончании учебы я в качестве астронома был направлен в Окленд в колледж Нью Маркус Уитмен, переехал в собственный дом в Литл-Сан-Диего и начал ухаживать за Хелен Пердида, преподавательницей истории, которая оказалась, как и я, американской эмигранткой.

Как я уже говорил, пятница 30 мая 2062 года началась с предчувствия чего-то необычного и интересного.

За окном ярко светило солнце, мне не надо было идти на службу. Я взял выходной в колледже, потому что собирался на собеседование по поводу работы, которую очень хотел получить. На мой взгляд, я имел на это все шансы. Но даже если меня не возьмут, собеседование можно считать достойным поводом, чтобы удрать в Сурабайо и прекрасно провести день. Я не прыгал со «студебеккера» как минимум два месяца и не мог так долго обходиться без столь изысканного развлечения. До начала оставалось еще несколько часов, но я уже заранее волновался, предвкушая полет.