Несломленные

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,

не поколеблет грохот канонад,

и если завтра будут баррикады- 

мы не покинем наших баррикад…

И женщины с бойцами встанут рядом,

и дети нам патроны поднесут,

и надо всеми нами зацветут

старинные знамена Петрограда.

(О. Берггольц)

Раннее утро. Я открываю глаза, просыпаясь, и первое, что чувствую – холод, пронизывающий до костей, безумный, сводящий с ума, постоянный, невыносимый и жестокий холод. Градусник за окном показывает минус тридцать пять по Цельсию. Некоторые стены в нашей квартире покрыты изморозью, они промерзли насквозь. Мы давно уже спим в одежде – всё теплоё, что нашлось в доме, сейчас надето на мне и маме, но я не могу согреться. В нашем городе нет электричества – а это значит, что нет света, но если бы и был, его запрещено зажигать – нарушение светомаскировки, фашистские люфтваффе бомбят Ленинград почти непрерывно, и даже крохотный огонёк во тьме – наводка для врага. В окнах нашей квартиры, как, впрочем, и всех квартир в городе, нет больше стёкол – они забиты фанерой, поэтому в комнатах вечный полумрак. Но даже хуже отсутствия света – отсутствие тепла, водопровод замёрз, нет воды, у нас осталась только маленькая печурка-времянка – её сложил папа перед тем, как уйти на фронт. Я топлю её обломками мебели: стульев, тумбочки, небольших книжных полок, шкафчика, паркетных плиток пола – всего, до чего смогли добраться мои руки, которым ещё хватает сил держать маленький кухонный топорик. А когда закончится мебель, в ход пойдут книги.

К сожалению, поддерживать огонь в печке весь день не получается – на это нужно очень много топлива, которого у нас нет, да и теплоотдача у нашей маленькой спасительницы невелика. Впрочем, и за то спасибо! «Мы выживем!» – повторяю я маме каждый день – «Во что бы то ни стало, выживем и дождёмся папу!». Она согласно кивает, но, как мне кажется, уже не верит в это. Ничего, я сумею позаботиться о ней и о себе. В январе 1942 года мне исполнилось четырнадцать лет, и я чувствую себя невероятно взрослой, хотя из старого потрескавшегося зеркала в прихожей на меня всякий раз испуганно смотрит худенькая, почти прозрачная, замерзшая большеглазая девочка, закутанная в папин полушубок и валенки. Это зеркало лжёт – я взрослая и я справлюсь.

Первое дело, после того как встала – принести воду. Мама не может выходить, от холода и постоянного недоедания у неё очень распухли ноги, они не влезают даже в валенки, поэтому по дому она с трудом ходит в самодельных сапогах, сшитых из старой шубы и подбитых войлоком. Сначала я набирала воду из люка на улице примерно в квартале от нашего дома, это было тяжело, так как на подходах к люку были сплошные ледяные горки. Появлялись они из-за того, что ослабевшие люди не всегда могли донести воду, она проливалась прямо на снег, и так со временем нарастал холмик. А ещё там лежат мёртвые – те, кто не смог дойти до воды и их тоже засыпает снегом и заливает водой и они тоже образуют эти ледяные горки. Наверное, это страшно – но я уже не чувствую ужаса. Сегодня смерть – частый гость в моём городе, я вижу её на улицах каждый день, но никогда к ней не привыкну. Как же я её ненавижу! Никогда не перестану бороться, ни за что не уступлю себя и свою семью этому кошмару!

Сходить за водой, не замёрзнуть по пути, затопить печку, помочь маме дома, не умереть от голода, сохранить остатки тепла, заснуть и проснуться – вот маленькие ежедневные кирпичики, из которых складывается моя борьба. Ты спросишь меня, зачем я пишу всё это, к чему мой рассказ? Знаешь, мне просто так легче. Я словно говорю с подругой, такой же девочкой, как я сама, но только живущей в будущем – безопасном, красивом и мирном, не тронутом бомбёжками городе, удалённом на десятки лет от меня. Я делюсь с ней тревогами и страхом моего дня, и тогда они будто отступают. Так вот, сейчас этот люк, из которого я раньше брала воду, засыпало обломками разбомблённого дома и за водой мне приходится ходить на Неву. Каждый такой выход может стать последним, это как заглянуть в глаза смерти. Не подумай, я не хвастаюсь, просто хочу как можно точнее рассказать об этом длинном, бесконечном дне в ледяной зиме 1942 года. Одном дне из бесконечных восемьсот семидесяти двух.