Несколько дней в осенней тундре [СИ]

Говорят, приезд маркшейдеров был еще тот аттракцион. Но я его проспала. По случаю закрытия работ, я спала в тот день до обеда и проснулась злая, как осенняя муха. Время от времени кто-то пытался меня разбудить, тарабаня в дверь, но моя совесть на все эти все попытки достучаться, отвечала гробовым молчанием, я спокойно поворачивалась на другой бок и опять засыпала. Я провалилась очередной раз в трясину депрессии, мне сам черт был не брат, и я решила послать всех к этому самому черту. По указиловке сверху нашу геологоразведку сворачивали. В виду бесперспективности работ, перебрасывали на новую площадь.

Осень была на исходе, навалилась тоска и усталость. Смертельная усталость вообще от всего, и от бесконечных переездов, в частности. В Конторе очень долго соображали в этот раз. Еще весной мы с геофизиком на пару говорили, что бурим за контуром месторождения, но кто и когда слушал полевых геологов. Наше дело режим бурения соблюдать, керн отбирать, сейсмику снимать, а думать за нас будут специалисты в уютных кабинетах. Они там выше сидят, им дальше видно, у них кругозор шире, они мыслят масштабнее.

Продолжая бурчать таким образом, я наконец-то поднялась, долго сидела на кровати, сцепив руки в замок, упершись локтями в колени, глядя в пол. Встала, заставила себя одеться. С тоской оглядела убожество своего жилья. Так как я была единственной женщиной в нашей геологоразведочной партии, у меня был отдельный вагончик. Глаза бы его не видели. Внимательно изучив свою хмурую физиономию в зеркале возле умывальника, я начала чистить зубы.

— Хреново выглядишь, — прозвучал над ухом голос Папы.

Я вздрогнула, как от выстрела. Черт, этот тип доведет меня однажды до инфаркта своей манерой, внезапно возникать из ниоткуда! Запираться от шефа бесполезно, замков, если ему надо куда-то проникнуть, для него не существовало. Непредсказуемостью и таинственностью своего появления, а так же потрясающим чутьем на всякие настойки, бормотухи и прочие самопальные спиртные напитки, он помогал коллективу соблюдать сухой закон. Я в таком контроле не нуждалась, но моя перекошенная дверь, на которую надо было только знать как надавить, открывала шефу свободный доступ и в мои апартаменты. Он хамски пользовался этим иногда, позволяя себе запросто вытащить меня ночью из постели по каким-нибудь аварийным делам, или зайти незваным на чашку чая. По-моему он развлекался моим стабильным испугом. Лишь однажды я не испугалась. У меня была почечная колика, я заперла вагончик изнутри, заперла также дверь в перегородке, отделяющей спальню от кабинета. Совершенно точно помню, что делала это тщательно, мне не хотелось, что бы меня видели и не хотелось видеть никого. Боль была ужасная, температура сорок, я теряла сознание, вновь приходила в себя, и в какой-то момент обнаружила, что не одна в своем закутке. Но мне было настолько худо, что присутствие Папы воспринималось, как часть бреда. Вспоминаем же мы, когда все совсем плохо, людей, память о которых облегчает муку существования. Я только вяло пошутила тогда с тем, кого, считала своим бредом, мол, не все маму звать, можно и с Папой посидеть. Шеф сидел возле меня всю ночь, заталкивал в меня какие-то таблетки, вливал какие-то настойки, держал меня, подкладывал подушки, когда я в слезах и соплях, извиваясь от боли, пыталась принять положение, в котором все это было бы не так больно. Бесполезное, кстати, дело — искать такое положение. К утру приступ утих, я заснула. Когда проснулась, рядом со мной сидел наш повар Икмет и держал наготове какое-то бурое пойло. Я чувствовала себя уже достаточно здоровой, чтобы возмутиться несанкционированным присутствием посторонних на своей территории. От Икмета я и узнала, что “день открытых дверей” организовал Папа прошедшей ночью. Вопрос о том, как он вообще узнал, что со мной происходит, остался открытым, как и двери.

Не оборачиваясь, я ощерилась в зеркало, изображая улыбку. Лицо у Папы было нехорошее, недоброе, но мне было все равно.

— Стучаться надо, мужчина, — сварливым голосом ответила я.

— Я полдня стучал, мадам, а вы почивать изволите. Вот влеплю прогул и депремирую

на все сто, будешь знать, как надо с начальством разговаривать, когда кругом,

как есть виновата.

С интонацией — ой-ей-ей, испугали ежа голой задницей, — я нахамила в ответ:

— Ах, простите-извините, шеф, я погорячилась.

Шутки кончились, и я поняла это, даже не глядя на него, за секунду до того как

прозвучало:

— Ты дело скважины сдала? — не голос, а лязг затвора.

— Да, вчера, — подобралась я.