Неофит

Сейчас или никогда. Если Флетчер не завалит этого зверя, то ему придется лечь спать голодным. Быстро приближались сумерки, он опаздывал. Скоро надо будет отправляться обратно в деревню, пока не закрыли ворота. Если это случится, то ему придется либо подкупать стражников деньгами, которых у него нет, либо пытаться переночевать в лесу.

Молодой олень только что перестал скрестись рогами о высокую сосну, стачивая с них мягкую шкуру и обнажая острые концы. Близился брачный сезон, и олень был в полнейшем порядке, мускулистый, с хорошим количеством жира у охвостья.

Флетчеру было почти что жалко охотиться на такое величественное создание, но мысленно он уже посчитал все прибыли с него. Лоснящуюся шкуру он продаст, когда прибудут скупщики мехов, тем более сейчас, зимой, за нее дадут, наверное, шиллингов пять, не меньше. Рога в хорошем состоянии, наверное, шиллинга на четыре потянут, если повезет. Но более всего он желал заполучить мясо, вкуснейшую оленину, с которой закапает шипящий жир, когда он станет жарить ее на огне.

В воздухе повис густой туман, покрыв Флетчера тонким слоем влаги. В лесу было странно тихо. Обычно ветер шумел в ветвях, что позволяло пробраться в подлеске так, чтобы зверь не услышал. А сейчас он едва дышал.

Флетчер тихо снял лук и наложил на тетиву стрелу. Его лучшая стрела, с идеально прямым древком, оперением из хорошего гусиного пера, а не дешевого индюшачьего, какие он обычно покупал на рынке. Сделав неглубокий вдох, он оттянул тетиву. Скользкая, ведь он сам смазал ее гусиным жиром, чтобы защитить от влаги.

Острие стрелы ходило туда-сюда, пока он наводил ее на оленя. Флетчер присел, прячась в высокой траве метрах в десяти. Попасть будет трудновато, но хотя бы нет ветра. Не будет порыва, который сбил бы стрелу в полете.

Он плавно выдохнул и спустил тетиву, наслаждаясь мгновением неподвижности тела и чистоты ума, которым он научился на горьком опыте – голодая. Услышал глухой щелчок тетивы и удар, когда стрела попала в цель.

Отличный выстрел. Стрела пробила оленю грудь, пронзив легкие и сердце. Зверь упал и задергался, молотя ногами и процарапывая узор копытами по земле.

Флетчер ринулся к добыче, выхватывая шкуросъемный нож из узких ножен на бедре, но олень умер прежде, чем он до него добежал. Хорошее, чистое убийство, как сказал бы Бердон. Флетчер никогда не мог понять этого. Убийство всегда грязное. И подтверждением этому была кровавая пена, пузырившаяся на губах оленя.

Он осторожно вынул стрелу, порадовался, увидев, что древко не сломалось, а кремневый наконечник не обломался о ребра оленя. Хоть его и звали Флетчером, тем, кто делает стрелы, ему никогда не нравилось этим заниматься. Намного больше нравилась та работа, которую Бердон давал ему лишь изредка, – ковать железо в кузне, придавая ему новую форму. Может, из-за жара, может, из-за того, как приятно болят мышцы после целого дня тяжелой работы. А может, и из-за монет, утяжелявших его кошелек потом, когда за работу платили.

Олень был тяжелый, но до деревни недалеко. За рога можно хорошо ухватиться, тело легко скользит по мокрой траве. Единственная проблема – волки и рыси. Для них обычное дело – лишить охотника добычи, если не жизни в придачу, пока тот тащит тушу домой.