Не в себе

Лес стоял плотными, нестройными рядами и тихо покачивался в такт озорному июльскому ветру, который, как дирижер, ткал свою симфонию среди этих таинственных окрестностей. Его музыка звучала в вековых елях, ронявших со своих поросших мхом лап алмазы недавно прошедшего, вечернего дождя, которые падали хлопками в траву, на дырявые листья лопуха. Елям вторили и всюду растущие осины, дополняя мелодию тихим шипением своих звонких листьев, и редкие, но могучие дубы, о которые отбивали ритм деловитые дятлы. Вот у поваленного бурей, трухлявого ствола дерева, протопал еж, и сам того не ведая, тоже, стал частью этой вечерней композиции. Кукушка вспорхнула с ветки куста и, тревожно прокричав, скрылась посреди лесного изобилия. Все эти тихие и громкие, шипящие и звонкие, протяжные и короткие звуки сливались в единую, причудливую, но умиротворяющую симфонию, которую подхватывал и нес дальше ветер. Но эта импровизация, постепенно заканчиваясь, затихала, и на лес шелковым занавесом опускались сумерки. Силуэты растворялись, сливались и спутывались, водружая на место исчезающей мелодии свое мрачное художественное полотно. Сумерки обволокли лес, и пряные запахи грибов, мха и сырых листьев закружились в новой, оригинальной композиции грядущей ночи, которая вряд ли еще когда-нибудь повторится.

В жестяном котелке над очагом, в кулинарном танце картошки, моркови и лука, булькая и благоухая ароматом, закипала уха. Резиновая лодка, перевернутая навзничь, лежала неподалеку, укрывая от редких капель кое-какие пожитки рыбаков. Трое мужчин сидели на бревне рядом с недавно разведенным костром и, тихо переговариваясь, одновременно вслушивались в новую, ночную мелодию леса. Их лица, подсвеченные сиянием костра, были преисполнены умиротворенной радостью и почти детским озорством в уже не молодых, но умных глазах. Перед рыбаками, за пологим склоном, неторопливо текла река Волга, тихо плюхая своими водами о неразличимый в темноте берег.

Коренастый мужчина наведался в палатку, подвинул широкой ладонью новенький радиоприемник «Океан-209» и достал из ближайшего рюкзака бутылку хорошего коньяка. Он прижал бутыль к выдающемуся пузу, разгладил большим пальцем свои пышные усы и нетвердой походкой вернулся к товарищам, которые, пока готовилась уха, налегали на копченую колбасу. Второй рыбак, седой старик с идеально белыми зубами, приветствовал вновь прибывшего товарища радостным хлопком ладоней и тут же протянул ему свою пустую жестяную чашку. Под пристальным взглядом третьего мужчины, которому этот процесс, казалось, доставлял физический дискомфорт, коньяк зажурчал, разливаясь по посуде. Рыбак с пышными усами заметил настроение товарища и ехидно захихикал. Он положил крупную, лохматую руку к нему на плечо и ободряюще его потряс:

— Да, Сашка. Не сознательный ты человек. Докторскую защитил, а пить бросил. Обмываем степень без тебя. Знаешь, это есть особая форма мазохизма. Чтобы такое выкинуть — особый характер надо иметь.

— Как говорил еще мой научный руководитель: «Кто не пьет в компании, тот либо сволочь, либо стукач!» — включился в разговор старик с белыми зубами. — Так что давай, Александр Васильевич, не отрывайся от коллектива! Нехорошо это! Совсем не хорошо!

— Ну нельзя мне, мужики! Нельзя! — Александр протер рукой длинное, худое лицо и залпом допил сок из чашки. — Язва у меня! Надюша, если узнает за такую шалость, то устроит мне врага народа по первое число!

— Да, жена у него не женщина, а линкор. Что не снаряд, то все в цель укладывает, — мужчина с усами зычно выдохнул и снова налил себе коньяку. — Вон ишь какую плешь ему прожгла!

Александр увернулся от лохматой ладони, которая пыталась потрогать его лысину, и под хохот нетрезвых товарищей снова хлопнул сока. Мужчина с пышными усами зачерпнул половником готовую уху и, на удивление, аккуратно разлил ее по глубоким тарелкам. Все трое на минуту замолчали, вдыхая аромат сваренной, недавно пойманной ими рыбы.

— Хорошо, — почти пропел обладатель пышных усов и шумно отхлебнул наваристого бульона, — настоящая сказка…

— Лиричная ты все-таки натура, Женька, — сказал Александр.

— Нет. Ну это же совсем другое дело. Это тебе не на чьем-нибудь выступлении в затхлом зальчике с важным видом зевать, — Евгений широким взмахом лохматой руки окинул лес, — Здесь можно быть собой. Для души…

— Лучше сказать, что для психологического здоровья, — едко заметил старик с белыми зубами. — Душа не более чем абстрактный, растиражированный загнивающим западом концепт. Сомнительная и непознаваемая категория. А от математика подобное слышать вдвойне неприятнее…

— Да это выражение такое: «для души», — стал оправдываться Евгений, — не придирайся к формулировкам! Я перед тобой тут не научный доклад читаю!

— Если бы ты мне за подобную философию научный доклад по истории читал, я бы тебе по первое число всыпал. Не люблю, когда к науке разношерстную лирику приплетают. Нехорошо это! Совсем не хорошо!