Не та война

— Сандро, если бы не покойный адмирал Фелькерзам, мы бы эту войну прос… в чем я нисколько не сомневаюсь!

Наместник его императорского величества на Дальнем Востоке и Главнокомандующий сухопутными и морскими силами, великий князь Николай Николаевич затейливо выругался. Да так, что его собеседник в черном морском кителе только задумчиво покачал головой на такой «загиб» — двоюродный брат, даром что кавалерист, но ругался как заправский боцманмат, только с «лошадиным привкусом».

— На него смотреть было страшно, а находится вблизи жутко. Запашок от Дмитрия Густавовича шел непереносимый, заживо сгнил. Но до последнего цеплялся, не ради жизни, давно умер телом, находился на флагманском «Наварине», токмо для победы. И умер с улыбкой, когда «Микаса» взорвался, и вместе с адмиралом Того на дно пошел — осколками изрешетило.

— Я вчера смотрел его фотографическую карточку, Николаша, — великий князь Александр Михайлович, пожав плечами — заметил гримасу, что промелькнула на лице Николая Николаевича. Там сквозил затаенный страх — никому ведь не хочется такое пережить, чувствуя каждый день как разлагается и смердит собственное тело. Тут остается только истово перекреститься и пробормотать молитву — «да минет меня чаша сия».

— Хорошо, что успел проститься с адмиралом. Жаль — со времен Нахимова флотоводца у нас нет. А те, что имелись, оба погибли, что Степан Осипович, что Дмитрий Густавович. Так тебе скажу — если бы не прорыв эскадры во Владивосток, армия бы с места не тронулась. Генералы и офицеры в полном унынии пребывали, а тут победа, что всех разом встряхнула. И не только армию — империю целиком. Я ведь на поезде ехал через всю Сибирь — видел, что в городах и на станциях творилось. И этими крестами ему обязан — грешно было не сокрушить японцев, имея вдвое больше батальонов.

Николай Николаевич фыркнул, прикоснувшись пальцами к большому белому кресту, лента с которым была повязана на шее. Моряк только завистливо глянул на вожделенные для любого военного награды. Полным георгиевским кавалером стал двоюродный брат, а таковых до него в русской императорской армии только четверо было, все фельдмаршалы, герои войны 1812 года — Кутузов, Барклай де Толли, Паскевич и Дибич.

И ведь сам заслужил, никаких разговоров о «породе» даже среди придворных не ходило, все понимали, что волевой и решительный «августейшей» наместник буквально заставил вверенные ему Маньчжурские армии воевать по-настоящему. И дивизии, вдохновленные подвигами моряков, двинулись вперед, показав всем европейцам, то их разговоры о «паровом катке» и «казацких полчищах» отнюдь не пустой звук.

Четыре сотни полнокровных русских батальонов просто смели двести потрепанных неприятельских. Перевес в коннице оказался подавляющим — на один вражеский эскадрон приходилось полдюжины казачьих сотен, это не считая регулярной кавалерии и приданных всем полкам инфантерии конно-охотничьих команд. Преследование разбитых японских армий велось живо и неотступно, по завету Суворова на счет «вырубаемого леса». Отстающие или рассеянные роты и даже целые полки недавних «победителей» под Тюренченом, Порт-Артуром, Вафангоу, Ляояном и Мукденом безжалостно истреблялись острыми пиками и шашками — недаром командовавший забайкальскими казаками генерал-лейтенант Павел Карлович Ренненкампф получил прозвище «желтая смерть» из-за цвета лампас.

И досталась вся слава победителю, а ему, опоздавшему на войну, только зависть, которую приходилось тщательно скрывать. Ничего тут не поделаешь, когда у тебя нет ни подвигов, ни побед! А тут все по заслугам, и ничего сверх них, что для империи необычно!