Наташа и менестрель

Воблой местные остряки называли Наташу — худую молодую женщину, если присмотреться, даже несколько стройную, потому кажущуюся высокой. Наташа жила одиноко с пятилетней дочуркой Настенькой на первом этаже кирпичного двухэтажного дома, в квартире, доставшейся ей от заблудившегося по жизни мужа. Муж был свободным художником, легко сходился с женщинами, легко вступал с ними в брачные отношения и так же легко оставлял их вместе с нарожденными чадами, но не забывал аккуратно платить алименты. Наташа была одной из таких жен художника, не то второй, не то третьей, ничем особенным не отличалась от других избранниц живописца и даже, по ее собственному мнению, во многом проигрывала им и умом, и образованием, и фигурой. Но почему–то двухкомнатную квартиру в центре районного центра и недалеко от автостанции, что немаловажно, вконец заблудившийся и запутавшийся в женщинах рыцарь холста и кисти оставил именно ей.

Почему так произошло? Как случилось, что Наташа вначале вроде бы удачно вышла замуж, а потом, через очень короткое время, стала матерью–одиночкой?.. Наташа стала задумываться над этими вопросами, когда Насте исполнилось года полтора. Находясь в отпуске по уходу за ребенком, она, успокоив и укачав развитую не по возрасту дочку, сидя у экрана телевизора, ловила себя на том, что не следит за героями телепередач и фильмов, а размышляет и думает, что придет то время, когда нужно будет сказать ребенку об отце. Что же она скажет? Не про космонавтов же…

Осенними и зимними вечерами Наташа все чаще и чаще думала и о том, что ее судьба, как это бывает в России, напоминает в чем–то судьбу матери. Мать ее, Антонина Кузьминична, всю жизнь жила в небольшом селе под названием Казанцево. Наташа вспоминала теплые вечера холодных зим, когда они, дети, сидели у горячей стены, в небольшом закутке за жарко топившейся печкой, читали вслух сказки или учили уроки, а мама, глядя на них, говорила: «Сироты вы мои казанские…»

В прямом смысле сиротами назвать их было нельзя. Единственный отец всех троих детей был жив и, на первый взгляд, даже здоров. Жил он отдельно от семьи, в небольшом домике, у своей старенькой матери, на другой улице села. Бывало, прогуливался и мимо их дома, даже останавливался и заговаривал с матерью у калитки, но в дом никогда не заходил и детей, в отличие от бабушки, гостинцами не угощал. Наташе со временем стало известно, что отец ее был в молодые годы не последним парнем на селе. Работал кузнецом в совхозной мастерской. После службы в армии уезжал в город, но вернулся. До того как жениться на Антонине Кузьминичне, привозил из города невесту, но та не смогла привыкнуть к сельской жизни и, погостив недолго, уехала из Казанцева навсегда.

Родители жили вроде бы неплохо: у отца даже был мотоцикл с коляской. Первой родилась Наташа, через полтора года ее сестра Люба, еще через два — долгожданный сынок Коля. Но вот однажды нашла на папу блажь не блажь… В общем, познакомился он как–то в райцентре с сезонными рабочими, приехавшими к ним в глубинку на заработки аж из–за Карпатских гор. Гуцулы рассказали ему, что трудятся по договору в химлесхозе, собирают смолу с хвойных деревьев и эта таежная слеза–живица приносит им за три месяца работы тысячу, а то и поболее рублей. Молодому тогда еще Наташиному родителю тысяча рублей казалась заоблачно–недосягаемой суммой, и возможность заработать ее за одно лето подвигла сельского кузнеца оставить почетную на селе работу, отбиться от уговоров директора совхоза и, попрощавшись с женой и поцеловав детей, уехать в тайгу на сбор живицы с бригадой закарпатцев. Тысячу рублей отец действительно заработал и вторую корову, обещанную матери, для семьи купил, но вернулся из тайги уже другим человеком: говорил, что наконец–то понял, что такое жизнь, что разгадал ее вечную загадку, познакомился со знающими людьми и будущим летом поедет сплавлять лес по реке от заготучастков до деревообрабатывающего комбината, заработает уже не тысячу, а две или даже две с половиной.