Наш человек в Македонии

І

Весëлая дружеская пирушка подошла к своему логическому завершению. Было много съедено, ещë больше, выпито. Сказано много добрых слов в адрес хозяина пира, Аристотеля Стагирийского, “отца логического мышления”, как, то ли в шутку, то ли всерьëз, величали его друзья-приятели.

Когда, кто-то из гостей, уже заплетающимся языком, попросил Аристотеля объяснить, а что эта за штука такая — логика, и с чем еë едят, то философ решил отшутиться и сказал, что логика — это лишь то, что может указать путь от предположения к утверждению. В то же время, воображение, особенно, подогретое добрым вином, может завести куда угодно. А длинный язык обязательно приведëт своего хозяина в темницу тирана. Заметив, что один из его гостей, что-то чиркает стилосом по восковой дощечке, он не стал далее развивать этот бесспорный, но весьма рискованный для здоровья тезис, а благоразумно перевел русло дружеской беседы на обсуждение достоинств прамнейского вина, “напитка богов”, по мнению многих знатоков, пред иными сортами эллинских вин.

— Это, полученное из винограда, выросшего на горе Прамна, что на острове Икария, вино, упоминалось ещë самим Гомером в “Одиссее”! — напомнил гостям философ, который помимо прочих достоинств, прослыл и тем самым “знатоком вин”.

В завершении пира, весьма кстати вспомнив, как один его знакомый варвар, скиф Сатрабат из Ольвии, говорил, что человеческая память устроена так, что лучше всего запоминается лишь последняя фраза, Аристотель предложил наполнить филотесии, “чаши любви”, и закончить застолье здравицей в честь мудрейшего Гермия, правителя самого прекрасного на земле города Атарнея, а также, уважаемого тестя философа, отца его любимой супруги.

Позже, когда гости разошлись и Пифиада стала во всю афонскую честить его и его дружков - “философов”, за беспорядок, который они оставили после себя, за шум, мешавший ей отдыхать, за “загубленную молодость…Говорила же мне мама: не выходи за него! Не послушала еë, дура такая!”, Аристотель ещë раз вспомнил скифа. Вспомнил, как Сатрабат, опустошив до дна фериклий неразбавленного водой вина, (варвар, он и есть, варвар!) шутил, что среди скифов нет такого мужа, который не мечтал бы хоть на час стать холостяком.

— В Скифию, что ли уехать? Бросить всë к Церберу и уехать! — прикрыв уши ладонями, размышлял философ. Но вспомнив про скифскую привычку пить неразбавленное вино и про то, что у скифов принято, выпив всë до последней капли, ещë не раз и не два, посылать рабов в винный погреб за “добавкой”, решил не спешить. — Сопьюсь ведь! Сам не замечу, как сопьюсь, — подумал Аристотель, — скифам хорошо! У них в желудке есть что-то такое, что позволяет им пить вино, как лошади воду пьют, пифосами! Тем более, что недавно, друг Гермия, Филипп, царь Македонии, предлагал приехать и заняться воспитанием его сына, Александра. Совсем от рук отбился, шалопай этакий! — пишет царь.

Аристотель, получив это предложение, поделился тогда своими сомнениями с Сатрабатом, ведь тот не раз бывал в Пелле, столице Македонского царства и хорошо знает обычаи и нравы македонцев. Сатрабат горячо поддержал эту идею:

— Конечно, поезжай, Ари, — сказал скиф, поднимая очередную чашу с вином, — из тебя выйдет замечательный наставник! Не сомневаюсь, дружище, что ты привьëшь юноше любовь к Гомеру (скиф, как, впрочем, и сам Аристотель, был страстным поклонником слепого рапсода) и… ну там, разумное, доброе, вечное, что ли?!

Аристотель улыбнулся про себя, вспомнив наивные речи своего друга:

— Разумное, доброе, вечное, говоришь? Ну-ну!

Всë-таки Македония не Скифия, — уже засыпая, решил для себя философ, — македонцы хоть и не совсем греки, но уже и не варвары. Нет, надо ехать!

ІІ

Сатрабату не спалось и он поднялся на палубу. Келет — торговая галера с одним ярусом весел и большим прямоугольным парусом, плавно покачивалась на волнах. Она то проваливалась куда-то вниз, то поднималась вверх. Ничего не нарушало ночную тишину. Гребцы спят, набираясь сил, перед завтрашним днëм. Лëгкий попутный ветер надувает парус. Слышится тихий шелест ударяющихся о борт волн.

Над головой — густо усыпанное яркими звездами небо. За бортом — море, на удивление, спокойное для этой поры года.

Полная Селена изливает яркий, холодный свет. Лунная дорожка, прямая и узкая, как натянутый канат, протянулась через море, как бы приглашая устремиться по ней в неизвестность, в далëкую Гиперборею, царство Кроноса, отца Зевса и Посейдона и родину Борея — бога северного ветра.

— Уже завтра, если боги будут не против, — подумал Сатрабат, плотнее закутываясь в шерстяную хламиду, — галера благополучно минует опасные мели в устье Гипаниса и причалит в торговой гавани Ольвии. Рабы начнут выгружать из еë трюмов амфоры с оливковым маслом и вином, мëдом и восточными благовониями. За выгрузкой, в этот раз, присмотрит его торговый компаньон в Ольвии, Скилур, которому Сатрабат доверяет, как себе самому. Тем более, что скиф скифа не обманет! Это вам не эллины, которые возвели хитрость, ложь и коварство в ранг добродетели.