Том 2. Время Наполеона. Часть вторая. 1800-1815

Период с 1800 по 1813 год является для Германии эпохой глубоких изменений. Старая империя рушится, обветшалые политические формы исчезают; народы объединяются в сравнительно небольшое в число королевств и герцогств; на земле, освобожденной от загромождавших ее обломков, веет новым духом, и великие порывы страстей и надежд овладевают людьми; горизонт расширяется, пробуждается мысль, и по пути шествия французских войск распространяются идеи свободы и равенства. Свершившиеся тогда перемены влекут за собой такие материальные и моральные улучшения, что как подданные, так и монархи на время забывают о чужеземном господстве. Однако мало-помалу крайности и насилия Наполеона лишают его общего расположения. Оппозиция, зародившаяся сначала в высших классах, быстро распространяется и усиливается, и в час величайших опасностей Наполеон встречает вокруг себя лишь ненависть или равнодушие. Но дело его переживает его господство: некоторые из созданных им государств продолжают существовать в том виде, какой он придал им, народы выходят из-под его власти с более ясным сознанием своих нужд и своих прав, и в новой Германии, создать которую помог Наполеон, Европа уже не находит былой «Священной Римской империи германской нации».

Решение имперской депутации 1803 года. Не без сожаления примирились крупные немецкие князья с необходимостью отказаться от надежд на мир ц на расширение владений, чем соблазняли их в Раштадте представители Директории. Как только счастье вернулось к Франции, они стали подумывать о союзе с нею. Все склоняло их к этому: личный интерес, их традиции, их воспитание, настроение их подданных. То здесь, то там обнаруживались революционные симпатии: в Мюнхене, где иллюминаты сохраняли еще некоторое влияние, группа патриотов поговаривала о провозглашении республики; к Декану и Моро обращались с просьбой сделать для Германии то, что Бонапарт сделал для Италии; в Вюртемберге, где герцог Фридрих находился в постоянной борьбе «о земскими чинами, резкие памфлеты подстрекали крестьян к восстанию. Эта довольно поверхностная агитация могла, юднако, сделаться опасной: единственной действительной гарантией против революционной пропаганды являлся союз >с Францией; с большей или меньшей готовностью князья и решились на него. Современные (германские) историки, в поисках обвинительных пунктов против сепаратизма, жестоко» упрекают немецких князей за этот союз; упреки эти неосновательны. Государи, своим отложением от Австрии подготовившие крушение старого строя, в сущности служили делу Германии, так как для своего устроения ей необходимо было освободиться от сковывавших ее средневековых традиций. Каждый период истории Германии отмечен был успехами в этом направлении. Наступил момент, когда крупные князья, мало-помалу расширившие свои владения и права, должны были окончательно сбросить иго иноземной династии и вместе с тем подчинить своему господству всю эту массу непосредственных (Reichsunmittelbar)[1] династий, обилие которых препятствовало развитию нации.

Эта работа освобождения и упрощения продолжалась непрерывно с 1800 по 1816 год. Чтобы оценить ее значение, недостаточно указать на то, что 1800 или 1900 государств и владений, насчитывавшихся статистиками в 1789 году, были сведены в 1815 году к 39; надо вспомнить еще необычайную сложность границ, запутанность владений, бесконечную чересполосицу, которая превращала дореволюционную Германию в самую причудливую шахматную доску, какую когда-либо знала география. В этот хаос латинский дух должен был внести порядок и ясность, освободить почву от всех этих пережитков прошлого, создать подлинно органические государства, дееспособные и жизненные.

Писатели XVIII века дали Германии умственное и нравственное единство; но если стремление выйти из политической анархии и было всеобщим, то никто не находил средств к тому и никто не питал на это надежды. Под напором французских армий «рушились преграды, стеснявшие скорее нравственно, нежели материально, и в то самое время, когда угрозы иностранной державы делали более желанным создание прочного национального единства, оно перестало казаться неосуществимым идеалом. Поворотный пункт остался позади, и отныне цель, хотя еще я далекая, кажется ясной и определенной. Несомненно, смутная потребность Германии в объединении, использованная ранее мелкими князьями, должна была теперь обратиться против них; их непредусмотрительное честолюбие ускоряло их собственную гибель, и они являлись заранее намеченными жертвами преобразования, бессознательными орудиями которого они были прежде. Хотя князья имели в виду только свои династические интересы и в последствии пытались остановить поднятое ими самими движение, все-таки они явились, таким образом, первыми инициаторами национального дела, и несправедливо было бы упускать это из виду.