На всякий случай

Услышав голоса, он понял, что отступать поздно.

Плотная парусина надежно скрывала тело, но звуки задержать не могла. Оставалось дышать украдкой, медленно-медленно, по крайней мере пока не отойдут подальше от берега. А там уж видно будет.

— Как думаешь, до полуночи вернемся?

Это Лара, ее чуть хрипловатый, но мягкий голос. Точно короткие ворсинки на желтовато-розовой шкуре персика. Он знает, персики изредка привозили на остров. Тяжелые, неуклюжие жуки-плавунцы, просмоленные грузовые баркасы. Они ползут неспешно, за «Голкондой» им, конечно, не угнаться. Особенно если поставить парус… Сейчас-то смысла нет, безветренная жара держится с июня. Только на веслах… Оно и к лучшему — иначе как под сложенным парусом здесь не спрячешься. Все-таки «Голконда» — не яхта и уж тем более не торговая шхуна…

— А почему нет? — Леон коротко рассмеялся. Его смех был похож на россыпь мелких стальных шариков. Такие шарики ценились. — Почему нет? Видишь, солнце еще нескоро сядет, времени вполне достаточно… Это же недалеко.

— А там?

— А что там? Там как всегда. Тысячи раз успевали, что изменится сегодня?

— Ну… Это же все-таки не рыбалка… Оттуда лучше вернуться до полуночи. Люди зря говорить не станут.

— Люди много чего зря говорят, — проворчал Леон. — Ладно, раз-два, взяли…

Лодка вздрогнула, проскрипела острым килем по прибрежному песку и мягко закачалась на волне. А потом два раза дернулась — это залезали Лара с Леоном. И заскользила, побежала вдаль, где море становится небом, а небо — морем. Весел почти и не было слышно, уключины смазаны тягучим черным маслом.

— Мать-то в курсе, где ты? — очень ровным голосом поинтересовался Леон.

— Ну, я сказала, что с тобой… — замялась Лара. — И все, больше ничего не уточняла…

— А чего там уточнять? В поселке все знают, что сегодня мое дежурство. Сложить яйца фактов в корзину выводов, понимаешь ли, несложно. И твоя мама это великолепно умеет делать. Так что готовься к головомойке.

— За что? — Лара изобразила голосом недоумение. Получилось весьма похоже.

— Во-первых, за то, куда отправилась. А во-вторых, не сказала об этом.

— Ну и что? Мне не двенадцать лет, сама решаю.

— Вот маму и убеждай. Только вряд ли она убедится. «Одно дело мужики, это их такая доля, а какого беса ты лезешь… Вечно умудряешься впутаться не в одно, так в другое»… — Леон чуть изменил тембр, и вышло в самом деле точь-в-точь как у тети Алины.

— Я одно знаю, — ядовито усмехнулась Лара, — вы с мамой когда-нибудь найдете полное взаимопонимание. Ты такой же нервный и пугливый.

— Не пугливый, а предусмотрительный, — вскинулся Леон. — И ты прекрасно понимаешь разницу.

— Угу. А Яську ты тоже из предусмотрительности не взял? Он так просился…

…Под парусом было жарко и пыльно, и очень хотелось чихнуть. Но нельзя, надо терпеть. Тем более сейчас.

— Яську? Рано ему еще. В свое время — другой разговор, когда и все… А пока — не вижу смысла. И вообще… Сама посуди — только Яськи нам с тобой сейчас и не хватало…

Вот так, значит… Лишний, значит… Ну что ж, немного еще обожди, братец… Как обещать, так горазд, а выпало, наконец, дежурство — и третий лишний, да? Ничего, в другой раз будете с Ларой целоваться…

Обида щипала глаза, но приходилось молчать. И вслушиваться в слабый плеск весел, в отдаленные птичьи крики. Сейчас они тихие, чайки. Тоже, значит, жара на них действует… Как и на собак, и на кошек. Про людей и говорить нечего, все понятно.

…Постепенно звук весел растаял, растворился в огромном теплом пространстве без верха и низа, птицы острыми белыми иглами прошивали его насквозь, дрожащими волнами перекатывался тугой воздух — и нес длинный силуэт «Голконды», все время вверх и вверх…

— Вылезай, чучело! — крепкий пинок пришелся точнехонько пониже спины. Леон всегда отличался меткостью. — И нечего глаза пялить! Тоже мне, неоприходованный груз. Главное, храпит как трактор, шелупонь мелкая!

Делать нечего, Яська, мысленно чертыхаясь, выбрался из-под парусины и заморгал, приноравливаясь к хоть и зависшему над горизонтом, но все еще жгучему и слепящему солнцу. Майка встопорщилась, сползла на левое плечо, в волосах запуталась какая-то дрянь — то ли стружка, то ли конопляные нити. Язык пересох и прилип к гортани.

— И он еще дуется! Нет, ты посмотри на него! Ясно же было сказано: нельзя сейчас со мной. Понимаешь такое слово: нельзя? Ни фига ты не понимаешь. Ну и чего теперь с ним делать, Лара? Может, утопим?

Короткий, с едва заметной хрипотцой смешок. Интересно, а Леон, когда слышит ее голос, тоже думает о шкурке персика?

— Ну как его утопишь? Он же плавает как селедка.

— Не проблема, — махнул рукой Леон. — К шее чего-нибудь принайтуем… Блин, да тут и хлама-то не найти, все нужное… Разве что руки-ноги связать… Бечевки жалко… Нет, ну откуда он взялся, такой урод? У всех братья как братья, только у меня оболтус.

Хлопок двумя тесно сложенными пальцами по затылку. Это еще чепуха, это не больно.

— Это еще чепуха! — в тон его мыслям отозвался Леон. — Дома получишь по полной программе. И от меня, и от бати…