На сопках Маньчжурии

Летом 1945 года нашу армию перебросили в страну, которая объединилась с нами для борьбы с общим врагом.

Все степи бескрайны, но монгольские степи поразили нас какой-то особой своей бескрайностью.

И огромное степное небо удивило нас: отдельные части его жили по-разному — на одном краю громоздились фантастической силы кучевые облака, на другом, побеждая ослепительный блеск солнца, всплескивались молнии, где-то за ними висели свинцово-синие полосы дождя, а над головой было светлое солнце, чистое небо, и мы знали, что облака к нам не дойдут, грозы и ливни нас не заденут.

А ливней в тот год было много («Девяносто девять лет не было летних дождей!» — многозначительно говорили старики). Степь, обычно в эти месяцы желтая, безжизненная, сейчас зеленела; цвел, нестерпимо благоухая, дикий лук. Белые орлы слетались к нашим лагерям, настойчиво разглядывая машины; миллионы полевок преследовали нас своим вниманием: норы их были всюду, и отовсюду смотрели на нас черные бусинки глаз. Орлы и мыши нас не боялись.

Все в армии были настроены торжественно: приближайся долгожданный день, когда мы могли ответить коварному и упорному врагу за все его посягательства на нашу землю, за кровь, которую он лил в Маньчжурии и Китае, пытаясь поработить великий китайский народ, а вслед за ним и все остальные народы Азии.

Командующий несколько раз уезжал к Большому Хингану, цепи которого синели на краю горизонта. Через плечо он вешал дробовик, и иным казалось, что они впрямь едет на охоту. С собой он чаще всего брал меня и капитана Коржа, дальневосточника, уссурийца, горячего охотника.

Мы приближались к горам, они вырастали перед нами в ясном воздухе своими желтыми увалами, резкими морщинами распадков, темными пятнами ущелий и долин, В этих горах и за этими горами был враг.

Как-то наши друзья-монголы предложили поохотиться на волков.

— Товарищ командующий, — сказал Корж, — они поедут на конях, а мы уж по-нашему, по-танкистскому, на машине.

Командующий согласился.

Охота началась на заре. Полчаса мчались мы по степи, по зеленому плотному ковру. Я и капитан стояли в кузове, держась за кабинку.

Волков мы увидели издалека: то там, то здесь в лощине чернели точки. Что делали волки? Готовились к набегу, отдыхали или, быть может, держали свой волчий совет? Большой бурый волк стоял на гребне увала, вытянувшись в струнку.

— Вожак! — сказал Корж.

И действительно, волк издал короткий лающий вой, и в ту же минуту стаю точно вихрем подняло из лощины.

Водитель прибавил газу, но волки явно уходили.

— Для этой охоты нужна легковая, — заметил капитан. Он помолчал. — Мой прадед, который одним из первых пришел в Уссурийский край, — вот он охотник был, Что я?!

Волки, казалось, летели, едва, ради шутки, прикасаясь к земле.

Командующий выглянул из кабинки, крикнул:

— А все-таки догоним!

И как бы подтверждая его слова, начали отставать волчицы. В сотне шагов от нас бежала серая поджарая самка. Легкая пыль вырывалась из-под ее ног. Минута, другая, и мы нагоним ее. Но она метнулась в сторону, машина проскочила, сделала крутой поворот, должна была перевернуться, однако не перевернулась, и вот мы снова нагоняем зверя. Вдруг, когда она была от нас шагах в пятидесяти, она повернулась мордой к машине и села.

Это было так неожиданно, что шофер не успел затормозить, а капитан выстрелить, и зверь остался позади. Когда наконец машину затормозили и повернули, волчица была далеко и усталой рысцой труси́ла по степи.

Слышался топот. Скакали всадники. Все ближе, все ближе. Вот они пронеслись мимо нас с длинными цепами в руках.

Они окружали волков, они поворачивали их, и теперь волки покорно бежали туда, куда их гнали.

Стаю согнали в котловину, она сбилась в кучу, бежать было некуда: по гребню увала стояли люди.

Наступил час расплаты за все разбои, за безжалостную резню телят и маток в стадах аймака.

Охотники ринулись вниз. Они не стреляли — они били цепами. Мы с невольным изумлением смотрели на сыгранность облавы. Через четверть часа все было кончено.

Молодой арат Гуржап сдирал с бурого вожака шкуру.

— Удачная охота, — сказал я, присаживаясь около него.

Гуржап посмотрел в безграничную степную даль, потом на горы, синевшие сквозь дневное марево, и сказал:

— Удачная. Давно не было такой удачной. Сегодня мы взяли самого главного волка. Поедем со мной, товарищ майор, покажу волка.

Мы поехали. Несколько снежно-белых юрт прилепилось к склону увала. Женщины варили чай, огромные медные чайники закипали на таганках.

В одной из юрт лежал связанный человек, как показалось мне сначала — монгол.

— Оттуда! — Гуржап указал на горы.

Через несколько дней мы выяснили личность задержанного. Это был отъявленный диверсант, принесший много вреда молодой Монгольской Республике, японец Маэяма Кендзо.

Когда командующий услышал это имя, он задумался, затем сказал капитану Коржу:

— А ведь мне известно это имя.

— Откуда, товарищ командующий?

— Из очень далекого прошлого.

Он пошел взглянуть на Маэяму, Японец лежал в землянке на нарах.